Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

яблочным гнильём и страхом. О том, как тёмные волоски на её животе блестели от пота в свете свечи. О том, какой звук она издала, когда я вошёл в неё — не стон, нет, а выдох, будто из неё вынули занозу, которая сидела в теле годами.

Я писал и дрочил, как безумный, прямо тут, среди свитков блаженного Августина[1]. Семя моё капало на пергамент, и я размазывал его пальцем, словно новый способ иллюминировать рукопись. Боже, какой я был жалкий. Какой я был живой.

На третий день пришёл брат Джованни.

Он не постучал. Он рухнул на дверь, как бревно, и ввалился в скрипторий на четвереньках. Лицо его было серым, цвета старого сала. Под глазами — чёрные круги, глубокие, как колодцы. А на шее, там, где билась жилка, — бубон. Вздутие размером с грецкий орех, багровое, блестящее, словно второй рот, который молчал, но уже пожирал его изнутри.

— Лука, — прохрипел он, и кровь брызнула из горла на каменный пол. — Лука, я умираю.

Я поднял его с пола. Он был лёгкий, как ребёнок, — тело уже высохло изнутри, чума выжрала его, как личинка выжирает яблоко. Я отнёс его в келью, уложил на солому. Он схватил меня за руку — пальцы холодные, но хватка мёртвая, крепкая.

— Не оставляй меня, — попросил он. — Все уходят. Приор[2] заперся в своих покоях и не открывает. Братья Симон и Паоло ушли в город, якобы за лекарствами. Воруют у мёртвых, я знаю. Я видел. А я лежу здесь и жду, когда...

Он закашлялся. Кровь пошла горлом — тёмная, почти чёрная. Я вытирал её тряпкой, но она лилась и лилась, как из треснувшей бочки.

— Исповедуй меня, — шептал Джованни. — Ради Бога, исповедуй.

Я сел рядом. Положил его голову себе на колени. И слушал.

Он рассказал мне о женщинах, которых брал в городах, куда ездил с поручениями приора. О женах купцов, которых он ебал в исповедальнях, наклонив через скамью. О мальчике-свинарке, которого он совратил в Чертозе[3], пообещав тому индульгенцию — и тот поверил, потому что монах не может лгать, верно? Он рассказал о краже: серебряный потир, проданный еврею-ростовщику за четыре дуката. О том, как однажды, пьяный, он ударил нищего бродягу камнем по голове и забрал его медяки — немного, двенадцать монет, — а бродягу так и не нашёл потом, то ли убил, то ли нет, не знает.

Я слушал и чувствовал, как его исповедь ложится на мою совесть, как ещё один слой грязи.

— Бог простит, — сказал я. Голос мой был ровным, пустым. Я уже не верил ни единому слову.

— Ты не произнёс формулу отпущения, — заметил Джованни, и в глазах его мелькнул ужас.

— Ego te absolvo a peccatis tuis[4], — выдавил я. Слова были как камни, которые я выплёвывал. — In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.[4]

Он закрыл глаза. Выдохнул. И затих.

Я сидел с его головой на коленях ещё долго. Может, час. Может, три. За стеной слышно было, как брат Михаэль копает — лопата входила в землю с хрустом, как зубы в черствый хлеб. Ещё одна яма. Ещё один брат.

Когда стемнело, я отнёс Джованни в крипту. Там уже лежали четверо: Томазо, раздутий, как воздушный шар; брат Бенедикт, высохший до костей; двое послушников, которых я не знал по именам — они пришли из Сиены месяц назад и так и не успели стать никем.

Я положил Джованни рядом с Бенедиктом. Лица мертвецов были одинаковыми — серыми, восковыми, с запёкшимися губами. Разница между святым и грешником здесь, на соломе, равнялась нулю.

Поднявшись из крипты, я столкнулся с ней.

Лючия стояла в дверном проёме. Она не одна — за ней, как тень, пряталась вторая фигура. Девочка, лет пятнадцати, может, меньше — в тёмном платке, с испуганными глазами. Сестра? Дочь? Не знаю. Лючия была ещё жива, но изменилась: щёки ввалились, на скуле — тёмное пятно, похожее на раннюю печать чумы.

— Брат, — сказала она голосом, в котором не осталось хрипоты, только сухость. — Нам нужно место. Ей тоже.

Я посмотрел на девочку. Она дрожала. Тонкая рубаха, босые ноги в грязи. В её глазах был тот же лихорадочный блеск — но не от болезни. От голода. От страха. От того звериного инстинкта, который заставляет крыс жрать друг друга, когда корабль тонет.

— Заходите, — сказал я.

Что ещё я мог сказать? Я был монахом. Монахи пускают страждущих. А я к тому же был убийцей собственной веры, еретиком, блудником и, как выяснилось, могильщиком. Ещё две души не сделают разницы.

Я провёл их в подвал. Лючия села на солому, где мы трахались три дня назад. Понюхала воздух. Усмехнулась.

— Здесь всё ещё пахнет тобой, монах.

Девочка смотрела на нас, не понимая. Или понимая слишком хорошо.

— Это Бьянка, — сказала Лючия. — Её мать умерла вчера. Я нашла её в канаве за Сан-Лоренцо, цепляющейся за тело. Я не могла пройти мимо.

— Ты можешь, — ответил я. — Ты могла. Но не прошла.

Лючия посмотрела на меня долго, и в её взгляде было что-то, чего я не хотел видеть. Не благодарность. Не нежность. Узнавание. Будто она смотрела в зеркало и видела своё отражение в моём гниющем монастыре.

— Мы все не проходим мимо, — сказала она тихо. — Потому что мимо — это смерть. А мы, пока что, нет.

Бьянка заснула первой.

Порно библиотека 3iks.Me