Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

соль. Жизнь за жизнь.

Вечером деревня праздновала. Не потому что был повод. Потому что были все. Все вернулись. Все живы. Две группы, две дороги, два направления. И обе — домой. Домой, где огонь горел, и куры кудахтали в сарае, и коза давала молоко, и Паоло вырезал деревяшки, и Франческо смеялся, и старая Беатриче спала, и Лукреция смотрела на закат, и Изабелла молола зерно, и Гвидо чинил забор, и Никколо ловил кур, и Анджело улыбался, один раз, потому что петух клюнул его в палец, и это было смешно, и жизнь была смешной, и смерть была смешной, и всё было смешно, если смотреть с правильного угла.

Клара сидела у огня, и в руках у неё была кукла. Маленькая, тряпичная, с нитяными волосами, с глазами-пятнами. Кукла из мёртвого дома, из пустой колыбели, из комнаты, где ребёнок умер голодом, пока мать умирала у лестницы, и крысы жрали их обеих, и сдыхали, и всё, что осталось, — кукла. Клара держала её, как держат реликвию, как держат память, и её пальцы, тонкие, с мозолями, поглаживали тряпичные волосы, и лицо её было тихим, не стальным, не огненным, тихим, как вода на дне колодца.

— Клара, — сказала Изабелла. — Что это?

— Кукла, — ответила Клара. — Чужая. Мёртвой девочки. — Пауза. — Я взяла. Не могла оставить.

Изабелла посмотрела на куклу. Потом на Клару. Потом снова на куклу. Протянула руку. Коснулась. Тонко, осторожно, как трогают рану.

— Как её звали?

— Не знаю. Мать не написала. Только: «Дочь. Одна. Бог, за что». — Клара помолчала. — Я назвала её. Куклу. Лючия.

Тишина. Огонь трещал. Тени плясали. Все слышали. Все знали имя. Лючия. Первая Лючия, которая умерла на соломе в подвале монастыря, с бубонами и со смехом, который был кашлем. И теперь — вторая Лючия, которая не дышала, не смеялась, не плакала. Кукла. Тряпка. Память.

— Зачем? — спросил Гвидо. Голос грубый, но не злой.

— Затем, — ответила Клара, — что имена не должны умирать. Если имя живёт, человек жил. Если имя забывают, человек не жил. — Она посмотрела на меня. Зелёные глаза, тёмные, с огнём на дне. — Лука запишет. Он обещал. Имя будет жить. В словах. В чернилах. На пергаменте.

Я кивнул. Запишу. Уже записываю. Здесь. Сейчас. Лючия. Первая — живая, горячая, с бубонами и со стонами, с сыром и с вином, с телом, которое я любил. Вторая — тряпичная, тихая, с нитяными волосами и глазами-пятнами, из комнаты, где пахло смертью и где крысы сдохли от яда мёртвой плоти. Две Лючии. Одна — плоть, которая стала словом. Другая — тряпка, которая стала памятью. И обе — жизнь. Потому что память — это жизнь. И слово — это жизнь. И кукла, которую женщина держит у огня, — это жизнь.

— Пусть будет, — сказала Виолетта. Голос тихий, ровный, южный. — Пусть будет. Кукла. Имя. Память. Пусть.

Ночью, когда все спали, я сидел у огня и писал. Новый пергамент, из тех сорока, что я принёс из Санта-Кроче. Чернила, которые Виолетта развела утром, густые. Писал.

О Сиене. О рынке. О торговце с усами, как у моржа. О старике с лошадью, который вёз нас за муку. О Бенедетто, который нашёл кур и рассказал об Анджело, который улыбнулся. О Барди, которые дали хлеб за соль. О Паоло, который бежал к нам босой по грязи. О Гвидо, который считал дни и отвернулся, чтобы мы не видели его глаз. О Виолетте, которая спросила «еда?» и ушла готовить. О Кларе, которая спала, положив голову мне на бедро, и её волосы пахли оливами.

О кукле. О тряпичной Лючии, которая лежала рядом с Кларой, на соломе, и которую Клара держала во сне, как держат ребёнка, которого нет. О том, как Клара сказала: «Имена не должны умирать». О том, что она права. О том, что я записал имя, и имя живёт, и пока имя живёт, человек жил.

О нас. Тринадцать. Лука, Гвидо, Изабелла, Клара, Виолетта, Никколо, Бенедетто, Анджело, Джулия, Франческо, Беатриче, Лукреция, Паоло. Тринадцать. И три куры. И одна коза. И одна кукла. И один забор, кривой, дырявый, но стоящий. И один огонь, который горел. И один писарь, который писал.

Клара вышла. Молча. Села рядом. Босая, в рубахе, с распущенными волосами. Зелёные глаза отражали огонь. Кукла осталась на соломе, в доме, одна, как ребёнок, которого положили спать.

— Не спишь, — сказала она.

— Пишу.

— О чём?

— О всех. О тебе. Об Анджело, который улыбнулся. О курах. О кукле.

— О кукле?

— Да. О Лючии. О тряпичной. О той, которая осталась от девочки, которую мы не нашли.

Клара помолчала. Долго. Огонь трещал. Тени плясали. Где-то далеко, за холмом, выла собака. Или не собака. Не важно.

— Лука.

— Да.

— Я думаю о ней. О девочке. Каждую ночь. — Голос тихий, ровный. Не сталь. Не огонь. Что-то другое. Глубокое, как колодец. — Она лежала наверху, в колыбели, и мать умирала у лестницы, и не могла подняться. И девочка плакала. Наверное. А потом перестала. И тишина. — Клара обхватила колени руками. — Я представляю. Матерь, которая слышит, как ребёнок затихает. И не может. Не может подняться. Не может принести воды. Не может дотянуться. Только слышит. И царапает стену: «Бог, за что». А Бог не отвечает. И крысы приходят. И сдыхают. И всё.

— Клара...

— Нет. Не

Порно библиотека 3iks.Me