Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

вчерашнего, по траве, которая на волос длиннее, по воздуху, который на градус теплее. Деревня менялась, потому что люди в ней менялись, потому что жизнь, упрямая, как сорняк в трещине, прорастала сквозь пепел и грязь, и давала ростки, и ростки были зелёными, и зелёный цвет был цветом жизни, и жизнь не спрашивала разрешения.

Гвидо построил второй забор. Внутрь первого, с отступом в три шага. Двойная линия, как двойная стена крепости. Между заборами — ров, неглубокий, в два фута, который Никколо выкопал за два дня, с тем упорством, которое бывает у крестьян, привыкших к земле и знающих, что ров — это не архитектура, а арифметика: каждый фут глубины — это ещё одна секунда, которую враг потратит, чтобы преодолеть, и каждая секунда — это ещё один взмах топора.

— Параноик, — сказал Бенедетто, глядя, как Гвидо вбивает колья.

— Реалист, — ответил Гвидо. — Параноик строит три забора. Я строю два.

Бенедетто не засмеялся. Но кивнул. Потому что понимал. Торговец, который прошёл через чуму и бандитов, понимал сапожника, который прошёл через инфекцию и мародёров. Оба знали: мир не безопасен. Мир — это зубы, которые кусают, и единственная защита — стена, и чем больше стен, тем больше зубов ты сломаешь, прежде чем тебя сожрут.

Огород был. Никколо и Анджело раскопали землю за вторым домом, мокрую, тяжёлую, пахнущую глиной и корнями, и посадили. Откуда семена? Из мёртвых деревень, которые Бенедетто обошёл. Из карманов крестьян, которые умерли, не успев посадить. Из мешочков, которые лежали в пустых домах, рядом с мёртвыми хозяевами, и ждали, и не дождались. Бобы, горох, репа, лук, чеснок. Никколо сажал, как молился: молча, methodично, на коленях, в грязи, и руки его, крестьянские, привыкшие к плугу и серпу, знали, куда положить каждое семя, на какую глубину, с каким промежутком. Земля принимала. Молча, как и всё в этом мире.

Анджело работал рядом. Молча, как всегда. Но — рядом. Не в углу, не один, не с пустыми глазами. Рядом, с руками в земле, с лицом, на котором был пот, и грязь, и жизнь. Виолетта сказала мне тихо, утром, когда мы стояли у колодца:

— Он разговаривает. Со мной. Каждую ночь. Мало. Но разговаривает. О жене. О детях. О том, как они умирали. — Она помолчала. Тёмно-медовые глаза были спокойными, но за спокойствием — боль, тихая, глубокая, как вода на дне колодца. — Я слушаю. Это всё, что я могу. Слушать. И быть рядом. Когда он проснётся и схватится за меня, как утопающий за доску, я буду рядом. Не убегу. Не отвернусь. Буду.

— Ты хорошая, — сказал я.

— Нет. Я Виолетта. Служанка. Привыкшая быть рядом. — Она отвернулась. Взяла кувшин. Ушла. Но я видел, как дрогнули её плечи, на секунду, на вдох, и выпрямились. Виолетта не плакала. Виолетта держалась.

Куры несли яйца. Три куры, которых Никколо поймал в мёртвой деревне, жили в сарае, в ящике, с соломой, с водой, с зерном, которое Виолетта им отмеряла, как аптекарь отмеряет лекарство, точно, бережно, потому что яйца — это жизнь, и жизнь нужно отмерять точно. Петух, рыжий, с гребнем, как корона, кукарекал на рассвете, и его крик был будильником, сигналом, музыкой, которая говорила: утро, вставайте, живите, ещё один день.

Коза, Беатриче-Коза, как звали её все, кроме старой Беатриче, которая звала её «эта животина», давала молоко. Каждое утро. Виолетта доила, уверенными, плавными движениями, и молоко лилось в глиняную миску, белое, тёплое, с запахом травы и живота. Из молока Виолетта делала сыр. Простой, свежий, мягкий, который таял во рту, как снег, и вкусный как детство, как мать, как дом, как всё, что было до чумы и чего больше не было.

— Ты умеешь всё, — сказал я ей однажды. Она доила козу, и руки её двигались, как машина, ровно, ритмично.

— Я служанка, — ответила она. — Служанки умеют всё. Готовить, стирать, доить, шить, лечить, убирать, слушать, молчать. Единственное, чего служанки не умеют, — это отдыхать. Потому что отдых — это роскошь, а роскошь — для господ. — Она посмотрела на меня. Тёмно-медовые глаза, спокойные, с той южной искрой, которая тлела на дне, как уголёк под пеплом. — Но я больше не служанка. Я — Виолетта. И я отдыхаю, когда хочу. — Пауза. — Сейчас не хочу. Коза ждёт.

Коза ждала. Жевала. Смотрела. Безразличная, как Бог.

На тридцатый день пришёл незнакомец.

Я увидел его с утра. Стоял у забора, проверял крепления, и увидел — на дороге, в четверти мили, фигура. Одна. Пешая. Медленная. Шла со стороны Флоренции, прихрамывая, и в руке — палка, и на спине — мешок, и шляпа, и плащ, и походка, которая говорила: я шёл долго, я устал, но я иду, потому что иду, потому что ноги двигаются, потому что остановиться — значит умереть.

— Гвидо, — позвал я. — Человек.

Гвидо подошёл. Посмотрел. Топор в руке, привычно, как перо в моей.

— Один?

— Один.

— Вооружён?

— Не вижу. Палка. Мешок.

— Жди.

Ждали. Незнакомец приближался. Медленно, шаг за шагом, хромая, и я видел, что левая нога у него обмотана тряпкой, грязной, с пятнами крови. Ранен. Не сильно — шёл, двигался, но ранен.

У забора остановился. Посмотрел на нас. На Гвидо с топором, на меня с посохом, на Никколо с заострённой палкой за забором. Оценил. Быстро, профессионально, как человек, привыкший оценивать.

— Не враг, — сказал

Порно библиотека 3iks.Me