С мамой после общаги- Читать онлайн

вошёл в меня. И мне... — её голос сорвался, — мне понравилось. Всё. И мне стыдно. Но я не жалею.

Слёзы потекли у неё по щекам, но она не вытирала их. Она снова открыла глаза и уставилась в камеру, как будто бросая вызов тому невидимому зрителю.

Степа почувствовал, как у него перехватило дыхание. Это было сильнее любого секса. Это была исповедь, вывернутая наизнанку, превращённая в спектакль. И он был её режиссёром.

— Подробнее, — прошептал он, его собственный голос дрогнул. — Что ты сделала, какого это было?

Лиля открыла глаза. Слёвы на щеках блестели в свете LED-панели, как дорожки из стекла. Она смотрела не в объектив, а на Степу, стоявшего рядом с камерой. Его лицо было напряжено, в глазах горел холодный, почти хищный интерес.

— Подробнее, — сказал он. Не просил. Требовал.

Она медленно кивнула, словно подтверждая некий договор. Потом снова повернула лицо к чёрному глазу камеры. Красная точка мигала, как циферблат бомбы.

— Я... Я не все помню... Но они... они были грубыми, — начала она тихо, но голос набрал силу, окреп, став чётким и ровным, как у диктора, зачитывающего приговор. — Первый, Сергей... он даже не поцеловал меня. Просто подошёл сзади, задрал платье, стянул трусы и вошёл. Было больно. Сухо. Я кричала, но не от боли. От... освобождения. От того, что наконец-то случилось то, чего я боялась и ждала. Он держал меня за бёдра, его пальцы впивались в кожу. Он говорил мне, какая я... доступная. Какая старая и жадная. И каждый его толчок... это было как пытка и награда одновременно.

Она замолчала, её грудь тяжело вздымалась. Степа не двигался, затаив дыхание.

— Второй... Витя, кажется... он был злее. Он прижал меня к столу, лицом вниз. Дышал мне в затылок. Говорил, что я... что я хочу этого. Что я сама виновата. Что мой сын сейчас смотрит. И я... я соглашалась. Я говорила — да. Потому что он был прав. Потому что мой сын смотрел. И от этой мысли... мне хотелось ещё больше. Я кончила, когда он был внутри. Быстро, грязно, стыдно.

Её голос дрогнул на секунду, но она взяла себя в руки.

— Остальных... я уже не помню их лиц. Только руки. Только их... члены. Чужие, разные. Один толстый и короткий. Другой длинный и тонкий. Они входили в меня один за другим, и я чувствовала, как растягиваюсь. Как становлюсь... общей. Какой-то дырой. И мне это нравилось. Мне нравилось, что они не видят во мне личность. Только тело. Только дырку для своих членов. Это было... унизительно до слёз. И от этого... до безумия возбуждающе.

Она перевела дух, её пальцы вцепились в собственные бёдра, оставляя белые отпечатки на коже.

— А потом... потом пришёл ты.

Она медленно повернула голову от камеры к Степе. Её глаза встретились с его.

— Мой сын. Ты стоял в дверях. Ты видел как меня используют. И я увидела в твоих глазах не ужас. Не отвращение. Я увидела... Смешанные чувства в твоем взгляде и что самое главное. Желание. Только в тысячу раз сильнее. Потому что оно было смешано с ненавистью. К ним. Ко мне. К себе. И когда ты вошёл... когда ты вошёл в меня последним... это было не как с ними. Это было... как возвращение домой. В самый адский, самый грешный дом, который только можно себе представить. И ты взял меня, но не использовал как они. Для тебя это тоже был особенный момент. И когда ты кончил... я плакала. Не от счастья. От того, что всё кончено. Что мой ад закончился. И начался твой.

В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только тихим жужжанием электроники. Воздух был густым от этих слов, от этой исповеди, вывернутой наизнанку.

— А сейчас, — сказал Степа, его голос был сухим, как пыль. — Скажи, кто стоит за камерой. Кто заставляет тебя говорить это. И зачем.

Лиля снова посмотрела в объектив. На её лице появилась странная, почти торжествующая улыбка.

— За камерой стоит мой сын. Степан. Он... мой режиссёр. Мой исповедник. Мой палач. И мой спаситель. Он заставляет меня говорить это, потому что хочет услышать. Потому что хочет, чтобы я призналась не только перед собой. Перед ним. Перед этим чёрным глазом, который всё запоминает. Он хочет доказательства. Доказательства того, что это было реально. Что я — реальна. Такая. И он... он такой же. Мы снимаем это, чтобы... чтобы поймать наш грех. Чтобы он не ускользнул. Чтобы он остался здесь, на этой карте памяти, а не в наших головах, где он будет грызть нас изнутри. Мы превращаем нашу вину в искусство. Или в порно. Я уже не знаю, в чём разница.

Она замолчала. Её речь была исчерпана. Она опустила голову, длинные тёмные волосы упали ей на лицо, скрывая выражение.

— Хорошо, — сказал Степа после паузы. Его голос приобрёл новую, деловую ноту. — Сцена вторая. Героиня пытается искупить свою вину. Но не молитвой. Ртом. Ползи сюда.

Она подняла голову, её глаза были пустыми, как после тяжёлого транса. Она оперлась на руки и не спеша раскачивая попкой добралась до Степана, её движения были плавными, почти сомнамбулическими. Он не двигался, стоя прямо перед камерой, так что его силуэт частично попадал в кадр.

— Открой рот, — приказал он мягко. — И покажи им. Покажи камере. Покажи мне. Что ты умеешь им делать.

Её лицо

Порно библиотека 3iks.Me