Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

Надежда вдовы, которая потеряла мужа, пекарню, город, и которой сказали: «Будешь печь. Хлеб — городу.» И в этих словах — всё: прошлое, которое вернулось, и будущее, которое стало возможным.

— Я буду печь, — сказала Анна. Голос тихий, ровный, как у человека, который не верит и верит одновременно. — Я буду печь.

— Хорошо, — сказала Клара. — Завтра.

Завтра. Слово, которое было — будущим. Которое было — жизнью. Которое было — «да», после недель «может быть». Завтра. Хлеб. Пекарня. Город. Жизнь.

Монахи, братья Паоло и Джулиано, стояли, неловкие, в рясах, которые были велики, как будто сшиты для больших людей, а они были маленькие, и тощие, и молодые, и глаза их, тёмные, быстрые, бегали по залу, по людям, по вещам, с тем любопытством, которое бывает у молодых монахов, которые вышли из монастыря впервые и видят мир, и мир — другой, не тот, что в книгах.

— Что умеете? — спросил я.

— Копировать, — ответил брат Паоло. — Писать. Читать. Латынь. Греческий. Немного.

— Греческий?

— Да. Брат Сильвестро учил. В Санта-Мария-Новелла. Перед тем как... — Он замолчал. Не сказал «умер». Не произнёс. — Перед тем.

— Брат Сильвестро учил Клару, — сказал я. — Латынь. Философию. И не только.

Клара не покраснела. Не вздрогнула. Стояла, как сталь, и лицо её было — сталь. Но я видел, как её пальцы, сложенные на рукавах, сжались, и костяшки побелели. Брат Сильвестро. Имя, которое было — раной, и рана — не зажила, и может, не заживёт никогда.

— Брат Сильвестро был учёным, — сказала она. Голос ровный, как река. — Он учил. Хорошо учил. — Пауза. — Что с ним?

— Умер, — ответил брат Паоло. — Три недели назад. Чума. — Просто. Коротко. Как fact. Факт, который не требовал ни слёз, ни слов, потому что слёзы — роскошь, а факты — реальность, и в чумном городе факт смерти — обыденность, как дождь, как рассвет, как вдох.

— Запиши, — сказала Клара. Мне. — Брат Сильвестро. Доминиканец. Учитель. Умер. Чума. — И отвернулась. К окну. Смотрела на Виа Ларга, на людей, на жизнь, и плечи её были прямыми, и спина — прямой, и ни одна мышца не дрогнула. Но я знал. Знал, как знаю её, что внутри — стена рушится, и за стеной — не огонь, не вода. Боль. Тихая, глубокая, как колодец, и на дне колодца — то, что она никому не показывала. Девочка, которую отец отдавал купцам. Которую учитель учил латыни и не только. Которая научилась получать удовольствие, потому что это была единственная защита. И которая — выжила. И учитель — нет.

Я не записал. Не тогда. Потом. Когда она спала. Когда лицо её было молодым, без стали, без огня, и волосы лежали на соломе, и дыхание было ровным, и она была — просто девушкой, двадцати лет, которой больно, и которая не показывает, и которая — идёт. Потому что идёт. Потому что остановиться — значит умереть.

Через неделю Анна испекла первый хлеб.

В пекарне на Виа деи Серви, которую Клара открыла, очистила, починила. Муку привёз Бенедетто, из деревни, на телеге, с мешками, с лицом сияющим, как у купца, который заключил сделку века. Дрова — от плотника. Печь — сложил Лоренцо, каменщик, за два дня, из кирпича, который нашёл в развалинах соседнего дома. Кирпич — старый, обожжённый, крепкий, как кость. Печь — новая, горячая, дышащая, как зверь, который проснулся.

Анна замесила. Руки её, привыкшие к тесту, двигались уверенно, точно. Мука, вода, соль, дрожжи. Вымесила. Дала подойти. Обмяла. Сформировала. Посадила в печь, на лопате, длинной, деревянной, и печь приняла, и жар обнял тесто, и тесто — росло, поднималось, золотилось, корка трескалась, и запах — запах хлеба, горячего, свежего, живого — полыхнул из печи, как пламя, и заполнил пекарню, и вышел на улицу, и понёсся по Виа деи Серви, и люди — те, кто был на улице, пять, десять, пятнадцать человек — остановились. Нюхали. Глаза — закрывались. Рты — открывались. И в этом запахе было всё, чего не было шесть недель: тепло, дом, мать, детство, жизнь. Хлеб. Запах хлеба.

— Хлеб! — крикнула Анна, вынимая первый каравай. Горячий, румяный, с коркой, которая хрустела, и с мякишем, который парил. — Хлеб! Свежий!

И люди пришли. Не сразу. Осторожно, как звери, которые выходят из нор. По одному, по двое. Женщина с ребёнком. Старик с палкой. Мужчина с перевязанной рукой. Подошли. Посмотрели. Понюхали. И — купили. За сольди, за яйца, за услугу, за слово. Анна раздавала, брала, торговала. И каждый, кто брал хлеб, откусывал, и глаза его становились — другими. Не грустнее, не веселее. Живее. Как будто хлеб — не еда, а ключ, который открывал дверь, за которой — жизнь, обычная, простая, будничная, с хлебом на столе и запахом в доме.

Я стоял. Смотрел. Записывал. В голове, потому что пергамент был дома, и руки были заняты посохом. Записывал: Анна. Хлеб. Виа деи Серви. Люди. Запах. Жизнь. Первая пекарня. Первый хлеб. Первое — может быть — «да».

Клара стояла рядом. Смотрела. Зелёные глаза, спокойные, стальные, с огнём на дне.

— Вот, — сказала она. — Вот с чего начинается город. Не с церквей. Не с дворцов. Не с епископов. С хлеба. С запаха. С женщины, которая вынимает каравай из печи и кричит: «Хлеб!» — Она

Порно библиотека 3iks.Me