Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

плотником, с садовником. Она ела, спала, ходила, смотрела. Молча. Всегда молча. Но — жила. И молчание её было другим. Не пустым, как в начале, когда она стояла у двери и не прощалась. Другим. Наполненным. Тихим, как вода, которая стоит в чаше, и в которой отражается небо.

Однажды утром она подошла ко мне. С пергаментом. С пером. С чернилами. Молча положила на стол. Села. Посмотрела.

— Научи, — сказала она.

— Чему?

— Писать. — Слово было простым, как хлеб. Как вода. Как воздух. — Ты обещал. Что я прочитаю. Когда вырасту. Но я не умею читать. Научи. И писать. Чтобы я — сама. Чтобы я — записала. Не ты. Я.

Я смотрел на неё. На девочку, которая пришла ночью, босая, с глазами, полными смерти, и которая теперь сидела передо мной с пером и пергаментом и говорила: «Научи». Жизнь, которая просила инструмент, чтобы стать жизнью. Не той, которую живут, а той, которую записывают. Потому что записанная жизнь — вечная. Потому что слова остаются, когда тела — нет.

— Хорошо, — сказал я. — Садись. Начнём.

Начали. С букв. «А». «Б». «В». Как Лоренцо учил Клару, в этом самом зале, за этим самым столом. Как брат Сильвестро учил Клару латыни и не только латыни. Как все учителя учили всех учеников, с начала мира: буква за буквой, слово за словом, строка за строкой.

Бьянка училась. Быстро. Жадно. С тем голодом, с каким Никколо ел после пяти дней голодовки. Буквы ложились на пергамент, неровные, кривые, но — ложились. Слова складывались, медленно, по слогу, как камни в стену. Строки тянулись, дрожащие, неуверенные, но — тянулись.

— «Лука», — написала она. Первое слово. Моё имя. На пергаменте, чернилами, своей рукой. Показала. — Читай.

— «Лука», — прочитал я.

— Я написала.

— Ты написала.

— Я — написала. — Она повторила, как повторяют молитву, как повторяют клятву. И в повторении — чудо. Удивление. Не от того, что написала. От того, что — может. Что рука, которая держала перо, — её. Что чернила, которые легли на пергамент, — её. Что слово, которое осталось, — её. — Ещё.

Она писала. «Клара». «Бьянка». «Гвидо». «Виолетта». «Лючия». «Михаэль». «Беатриче». Имена. Все. Одно за другим, как чётки, как бусины на нити, и нить — жизнь, и бусины — люди, и пока имена на пергаменте, люди — есть.

Потом она написала: «Семья».

И положила перо. И посмотрела на меня. Тёмные глаза, большие, глубокие. И в глазах — не слёзы. Не улыбка. Что-то другое. Тихое, глубокое, как вода на дне колодца. Понимание. Она поняла. Поняла, что слово — это жизнь, что перо — это оружие, что пергамент — это вечность. Поняла то, на что у меня ушли недели, месяцы, годы. Поняла в один день. Потому что дети учатся быстрее взрослых, потому что у детей нет стен, нет привычек, нет страха, и перо в их руке — не инструмент, а продолжение пальца, и палец — продолжение сердца, и сердце — продолжение жизни.

— Запиши, — сказала она. Мне. Тому, кто записывал всех. — Запиши: я, Бьянка, научилась писать. Сегодня. В палаццо Медичи. Брат Лука научил. Бывший брат. Просто Лука. — Пауза. — И я буду писать. Свою хронику. О себе. О вас. О всем.

— Будешь, — подтвердил я.

— Обещай.

— Обещаю.

Брат Франческо пришёл вечером.

Не один. С людьми. С четырьмя. Двое — монахи, молодые, в рясах, с тонзурами, тощими, как жерди. Из Санта-Мария-Новелла, посланные епископом. Третий — мужчина, лет сорока, с лицом, обгоревшим от солнца, с руками, мозолистыми, как у крестьянина. Четвёртый — женщина, молодая, может, двадцати пяти, с лицом, которое было — никаким. Не красивым, не уродливым. Никаким. Как стена, с которой облупилась штукатурка, и под ней — кирпич, простой, крепкий, серый.

— Это Лоренцо, — сказал брат Франческо, показывая на мужчину. — Каменщик. Из Ареццо. Пришёл пешком. Ищет работу. Его жена умерла. Чума. Детей нет. Один. — Показал на женщину. — Это Анна. Вдова. Муж был пекарем. Умер. Пекарня — осталась. На Виа деи Серви. Она умеет печь хлеб, но не умеет торговать. Ей нужен тот, кто умеет. — Показал на монахов. — Брат Паоло и брат Джулиано. Прислали помогать. Епископ благословил. Сказал: «Медичи строят — Церковь помогает».

— Церковь помогает Медичи? — Клара подняла бровь. — Мир перевернулся.

— Мир — перевернулся, — подтвердил брат Франческо. — Но мы — на ногах. Пока.

Клара смотрела. На каменщика, на вдову, на монахов. Оценивала. Как всегда. Как Медичи. Не людей — ресурсы. Руки, умения, силы. Что каждый может. Что каждый даст. Что каждый стоит.

— Каменщик — нужен. Стена на Виа деи Джинори — треснула. Печь в кухне — развалилась. Лоренцо — останешься. Крыша, еда, сольди. Анна — пекарня. Виа деи Серви. Откроешь. Будешь печь. Хлеб — городу. Город — голоден. Хлеб — жизнь. Я — найду муку. Ты — испечёшь. Лука — запишет. — Она усмехнулась. Тонко, как трещина на льду. — Все при деле. Все — живы.

Анна, вдова, стояла, молча, и слушала, и лицо её, никакое, простое, серое, как кирпич, — не менялось. Но я видел, как её руки, сложенные на животе, разжались. Медленно, по пальцу, и пальцы дрожали, и в дрожи была — жизнь. Не радость. Не благодарность. Надежда. Маленькая, как искра, которая тлеет в золе и не гаснет.

Порно библиотека 3iks.Me