Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

как всё, что делал. Прямоугольник, шесть футов в длину, три в ширину, четыре в глубину. Последняя крепость Беатриче.

На могиле — человечек. Маленький, деревянный, с руками, сложенными на груди. Паоло вырезал. Грубый, кривой, но человечек. Я взял его в руки. Лицо — без черт. Гладкое, как пустой пергамент. Но лицо. И в этом лице — все лица, которые Паоло вырезал, и все, которые не вырезал, и все, которые будут.

— Она видела? — спросил я Виолетту. Шёпотом.

— Нет. Уснула до того, как вырыла. — Виолетта стояла, с прямой спиной, с лицом, на котором ничего не читалось, кроме спокойствия. Южного, тёмно-медового, глубокого. Но я видел, как её руки, сложенные на переднике, сжимались, и костяшки белели. — Я вырыла. Пока она спала. Чтобы не видела. Чтобы не боялась.

— Ты вырыла?

— Я. Гвидо помогал. Но я. Потому что ей. Потому что она первая, кто сказал мне: «Ты не служанка. Ты Виолетта.» — Голос дрогнул. На секунду. На вдох. И выпрямился. — Я вырыла. Ровно. Глубоко. Чтобы ей было хорошо.

Я смотрел на Виолетту. На эту женщину, которая доила коз, ловила кур, варила суп, проверяла детей, держала Анджело, кормила всех и которая копала могилу. Руками. Ночью. Чтобы старая женщина не видела и не боялась.

Мы стояли. Все. Семнадцать. Вокруг могилы, под оливой, в тишине, которая была громче любого колокола. Гвидо — с топором, с непокрытой головой, с лицом из камня. Изабелла — рядом, с рукой на его плече. Никколо — с землёй под ногтями, с глазами, которые смотрели вниз. Анджело — молча, рядом с Виолеттой, и его рука на её плече. Первое, что он сделал при всех, не таясь, не в темноте. Признание. Бенедетто — с опущенной головой, с губами, которые шевелились беззвучно. Лукреция — с рукой на животе, который чуть-чуть округлился, едва заметно, но округлился, и жизнь внутри росла, пока жизнь снаружи уходила. Джулия — с Франческо на руках, и Франческо молчал, не шевелился, как будто чувствовал. Паоло — рядом со мной, с мокрым лицом. Клара — с куклой Лючией за пазухой. Бьянка — рядом со мной, маленькая, тихая, с рукой в моей, и рука её была холодной, и я грел. Брат Франческо — который пришёл, пешком, из Флоренции, запыхался, бледен, но пришёл. Встал. С посохом. Не молитва. Присутствие. Человек, который стоял, потому что стоять — это всё, что он мог.

Никто не молился. Никто не читал заупокойных псалмов. Мы стояли и молчали, и в молчании было всё, чего молитвы сказать не могли, потому что молитвы — слова, а слова всегда недостаточны перед лицом того, кто ушёл. Тишина — достаточна. Тишина — честна. Не лжёт, не утешает, не обещает того, чего нет. Просто есть. Как земля. Как небо. Как смерть.

— Беатриче, — сказал я. Не громко. Не тихо. Как говорят с теми, кто ушёл, но, может быть, ещё слышит, если очень тихо, если очень близко. — Ты сказала: «Не одна. Спасибо». Ты не одна. Мы здесь. Все. Семья. Не по крови. По выбору. Ты наша. Мы твои. И мы помним. Всегда. Пока есть перо, и чернила, и пергамент, и рука, которая пишет, — мы помним. Ты есть.

Тишина. Длинная. Бесконечная. Как поле. Как небо.

Потом Гвидо подошёл. К могиле. Воткнул топор в землю. Рядом с крестом. Не в знак. Просто положил. Как кладут инструмент, когда работа кончена. Последняя работа. Последняя яма. Рукоять торчит, как второй крест, и два креста рядом, веточный и топорный, и оба сделаны руками человека.

Потом Клара. Подошла. Достала куклу Лючию. Положила на могилу. Рядом с человечком Паоло. Две фигурки. Деревянная и тряпичная. Две памяти. Два ребёнка, которые не выросли. И Беатриче, которая выросла и состарилась и ушла, и теперь две фигурки на её могиле, как два стража.

— Пусть будет, — сказала Клара. Голос тихий, ровный, с трещиной, через которую шла вода. — Кукла. И человечек. Вместе. Чтобы не одна. Не один. Вместе.

— Вместе, — повторила Виолетта.

И все повторили. Шёпотом. Семнадцать голосов, которые сказали одно слово, и слово было как колокол, как дыхание, как жизнь.

— Вместе.

После похорон — жизнь.

Не парадокс. Жизнь. Потому что жизнь не останавливается, не ждёт, не церемонится. Идёт. Как река. Как кровь. Как время. После того как последний ком земли лёг на могилу, и последний шёпот стих, и тишина стала полной, жизнь сказала: дальше. И мы пошли. Дальше.

Виолетта — на кухню. Готовить. Потому что люди голодны, и голод не уважает смерть. Гвидо — к забору. Чинить. Потому что забор дырявый, и дыры не уважают смерть. Никколо — в огород. Полоть. Потому что сорняки не уважают смерть. Все — к своим делам, к своим рукам, к своим жизням, которые продолжались, потому что остановиться — значит умереть, а мы не умирали. Мы жили.

Лукреция подошла ко мне. С румянцем на щеках, который был не от холода. От жизни.

— Лука, — сказала она. Голос тихий, ровный, с тем спокойствием, которое бывает у женщин, которые носят жизнь и знают. — Похороны были. Жизнь есть. Я чувствую. Шевелится.

— Шевелится?

— Да. С утра. Тихо. Едва. Но шевелится. — Она взяла мою руку. Положила на живот. Тёплый, круглый, маленький, едва заметный. И я почувствовал. Не толчок. Не удар. Дрожь. Тонкая, как нить, как паутина. Жизнь, которая шевелилась внутри

Порно библиотека 3iks.Me