Тени августа - 14- Читать онлайн

Варю — Варя, её девочка, лежит в двух шагах, и её насилует другой мужик, молодой, с кривым шрамом на щеке, и он что-то шепчет ей на ухо, пока толкается в неё, а Варя не плачет — она смотрит в потолок пустыми глазами, и её губы шевелятся, беззвучно считая, или, может быть, читая молитву, которую она не помнит с детства, и от этого безмолвного счёта у Татьяны разрывается сердце — так же, как Варя когда-то, маленькая, считала удары грома во время грозы, прижимаясь к материнской груди, ища защиты. — Варя, — шепчет она, и голос её срывается, превращаясь в хрип, но Варя слышит, поворачивает голову, и их взгляды встречаются — через лица насильников, через запах пота и крови, через этот ад, который стал их жизнью, — и в глазах дочери, тёмных и бездонных, Татьяна видит своё собственное отражение: женщину, которую насилуют, мать, которая не может защитить, человека, у которого отняли всё, кроме способности страдать. — Я здесь, мам, — говорит Варя, и её голос звучит ровно, почти спокойно, и в этом спокойствии есть что-то страшное, что-то сломанное, что-то такое, от чего у Татьяны сжимается горло спазмом. — Я здесь. Мы справимся. Мужик, который насилует Варю, смеётся — коротко, хрипло, обдавая её лицо самогонным перегаром. — Справитесь, конечно, справитесь, — говорит он, замедляя толчки, и в его голосе звучит насмешка, ленивая и злая. — Куда вы денетесь? Лес большой, а бабы без мужиков — как без рук. Особенно ты, — он смотрит на Татьяну поверх Вариной головы, и его глаза блестят в полумраке, как у волка, — ты, мать, сразу поняла, что к чему. Правильно. Умная баба — это хорошо. Умные бабы дольше живут. Он выходит из Вари, и она вздрагивает, когда его член выскальзывает, оставляя на её бедре мокрый след, и отворачивается к стене, сжимаясь в комок, прижимая перевязанную руку к груди, и её плечи вздрагивают в беззвучных рыданиях, которые она пытается сдержать, чтобы не доставить им удовольствия, не показать слабость, не дать им увидеть, как они её сломали. Но Татьяна видит — видит каждую дрожь, каждую судорогу, каждую слезу, которую Варя вытирает о плечо, делая вид, что её просто мутит от запаха, и это видение разрывает её на части сильнее, чем любой член, входящий в неё без спроса. — Отпустите её, — говорит Татьяна, и голос её звучит хрипло, но твёрдо — той твёрдостью, которая приходит, когда терять уже нечего, когда страх уступает место чему-то более древнему, более сильному, материнскому инстинкту, который не может защитить, но может, по крайней мере, просить. — Она ещё ребёнок. Ей восемнадцать только исполнилось. Она не выдержит, если вы будете так с ней. Отпустите её, и я сделаю всё, что вы скажете. Я отработаю за двоих. Только её не трогайте больше. Она говорит это, чувствуя, как мужчина у неё за спиной двигается быстрее, приближаясь к разрядке, и его пальцы сжимают её ягодицы до синяков, и она позволяет себе поверить, хотя бы на мгновение, что её слова что-то изменят, что эти люди, которые ещё час назад были крестьянами, рабочими, чьими-то мужьями, увидят в ней не просто тело, а мать, которая просит за своё дитя. Но Савелий, сидящий на чурбаке у входа и курящий самокрутку, усмехается, и его смех — низкий, раскатистый — разбивает её надежду в пыль. — Отработаешь, говоришь? — переспрашивает он, стряхивая пепел на земляной пол, и его глаза, чёрные в отсветах пламени, сужаются, становясь похожими на щёлки. — А чем ты лучше дочки, мать? Ты хоть и видная баба, а всё ж не девочка уже. Может, твоя дочка больше понравится мужикам? Молодое мясо, оно всегда слаще. Так что не торгуйся, Татьяна. Тут тебе не базар. Тут война. Он кивает кому-то, стоящему у входа, и в землянку входят ещё двое — крепкие парни с небритыми лицами, и садятся на лавку, ожидая своей очереди, глядя на женщин масляными глазами, в которых уже горит голод. Татьяна видит, как Варя сжимается, видя их, как её плечи начинают дрожать мелкой дрожью, и что-то в ней — внутри, в самой глубине, где ещё теплится искра той весёлой, задорной женщины, которой она была до войны — ломается, окончательно и бесповоротно, и она делает единственное, что может сделать мать, когда у неё отняли всё: она поворачивает голову к Варе и улыбается — той самой улыбкой, которой улыбалась ей, когда та в детстве упала с велосипеда и разбила коленку, улыбкой, которая говорит «всё будет хорошо», даже когда ничего хорошего не будет уже никогда. — Закрой глаза, Варь, — говорит она тихо, и голос её звучит ровно, хотя внутри всё кричит. — Закрой глаза и думай о чём-нибудь хорошем. О море, помнишь? Как мы ездили на море, когда тебе было десять. Как папа учил тебя плавать и ты кричала от восторга. Думай об этом. Представь, что мы там, а это всё — просто сон. Просто страшный сон, который скоро кончится. Варя смотрит на неё, и в её глазах мелькает что-то — может быть, узнавание, может быть, благодарность, может быть, просто понимание того, что мать пытается сделать для неё последнее, что может, — дать ей способ уйти отсюда, хотя

Порно библиотека 3iks.Me