Тени августа - 14- Читать онлайн

сторону, уступая место следующему, кто-то тянется к Варе, и Татьяна слышит, как дочь вскрикивает, закусывая губу, и этот вскрик отдаётся в ней острой болью, как будто это в неё входят, как будто это её тело разрывают снова и снова, но она не может ничего сделать — только лежать и ждать, когда это кончится. Где-то за стенами землянки, сквозь тяжёлое дыхание и влажные звуки, она слышит крик ночной птицы — резкий, пронзительный, как стон, и этот крик напоминает ей о том, что лес жив, что мир существует, что за пределами этого ада есть звёзды, и трава, и утренний туман, и, может быть, даже свобода, хотя она кажется сейчас такой же недостижимой, как луна, которую она не видела уже много недель. Она вцепляется в эту мысль, как в соломинку, и держится за неё, позволяя ей нести себя через эту ночь, через каждое прикосновение, каждый толчок, каждый стон, каждую слезу, которую она проглатывает вместе с воздухом, чтобы не дать им увидеть, как они её сломали. Когда последний мужчина выходит из неё, натужно дыша, и падает на соседние нары, засыпая почти мгновенно, Татьяна не двигается — лежит ничком, прижавшись щекой к грязной подушке, и чувствует, как тонкая струйка спермы стекает по её бедру, смешиваясь с кровью и потом, липкая и холодная. Она не находит в себе сил даже пошевелиться — её тело онемело, превратилось в кусок мяса, который больше не принадлежит ей, и только где-то в груди, под грудой осколков, ещё бьётся сердце — тук-тук, тук-тук, медленно, ровно, как метроном, отсчитывающий время, оставшееся до рассвета. — Мам, — шепчет Варя откуда-то сбоку, и Татьяна с усилием поворачивает голову, встречаясь с её взглядом — в темноте глаза дочери кажутся огромными, как два озера, и в них больше нет слёз, только пустота, та самая, выжженная пустота, которая остаётся после пожара, когда выгорело всё, что могло гореть. — Мам, они ушли. Все.

Тишина, наступившая после того, как последний мужчина вышел, была густой и вязкой, как болотная жижа, — она заполнила землянку, осела на стенах, на нарах, на их обнажённых телах, и Татьяна лежала неподвижно, чувствуя, как тонкая струйка спермы стекает по внутренней стороне бедра, смешиваясь с кровью и потом, липкая и холодная, и каждый удар сердца отдавался в висках глухим, ровным стуком, отсчитывая секунды, которые складывались в минуты, а минуты — в часы, и она не знала, сколько прошло времени, потому что время здесь, в этой землянке, текло иначе — медленно, как смола, застывающая на стволе сосны, и каждое мгновение длилось вечность.

Варя лежала рядом, её худое тело, покрытое синяками и ссадинами, сжималось в комок, прижимая перевязанную руку к груди, и её плечи вздрагивали в беззвучных рыданиях, которые она пыталась сдержать, чтобы не разбудить спящих мужиков, чтобы не дать им увидеть, как они её сломали, но Татьяна слышала эти всхлипы — тихие, почти неслышные, как шелест осенних листьев под ногами, — и каждый из них разрывал её сердце на куски, которые уже не склеить никаким йодом, никакими бинтами, никакой материнской любовью.

— Варя, — прошептала Татьяна, и её голос прозвучал хрипло, как у раненой птицы, которая пытается петь, но вместо песни из горла вырывается только шипение, — Варь, ты как?

Варя повернула голову, и в темноте её глаза — огромные, тёмные, с расширенными зрачками, которые, казалось, поглотили всю радужку — смотрели на мать с пустотой, той самой выжженной пустотой, которая остаётся после пожара, когда выгорело всё, что могло гореть, и в этой пустоте было больше боли, чем в любых криках и слезах.

— Я держусь, мам, — ответила она, и голос её звучал ровно, почти спокойно, и это спокойствие было страшнее любых истерик, потому что Татьяна знала: Варя ушла туда, в то самое море, о котором она говорила, в воспоминание, где нет этой землянки, нет этих мужиков, нет этой войны, — и она не знала, сможет ли Варя вернуться оттуда, когда всё закончится.

Они лежали так, молча, прижавшись друг к другу, и где-то за стенами землянки начало светать — серый, мутный свет пробивался сквозь щели в бревенчатых стенах, освещая их тела, покрытые следами чужого насилия, и вместе с этим светом пришли звуки просыпающегося лагеря — кашель, звяканье котелков, чьи-то голоса, и Татьяна поняла, что день начался, и что этот день будет длиннее и страшнее предыдущей ночи, потому что теперь они знали, что их ждёт, и это знание было тяжелее любой неизвестности.

Дверь землянки отворилась, и на пороге появился Савелий — его чёрная борода была влажной от утреннего тумана, в руках он держал кружку с чем-то горячим, и глаза его, тёмные, как угли, смотрели на них с выражением, в котором не было ни жалости, ни похоти — только холодное, расчётливое удовлетворение хозяина, который осматривает своё имущество.

— Подъём, — сказал он коротко, и голос его прозвучал буднично, как будто он будил не женщин, которых насиловали всю ночь, а солдат на утреннюю поверку. — Есть будете? У меня каша с тушёнкой, и чай, настоящий, из листьев смородины. Поднимайтесь, мужики уходят на задание, нужно перевязать раненых и натаскать воды из ручья.

Он говорил это спокойно, деловито, и Татьяна с трудом поднялась, чувствуя, как каждый мускул, каждая кость ноют от боли, как низ живота саднит,

Порно библиотека 3iks.Me