Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

жизнь — это «может быть», и «может быть» — это больше, чем «нет», и больше, чем «да», и больше, чем тишина Господа, которая не кончается.

Михаэль мёртв. Лючия мертва. Джованни мёртв. Томазо мёртв. Бенедикт мёртв. Приор Антонио мёртв. Тысячи, десятки тысяч мертвы. Но мы — живы. Пятнадцать. И три куры. И одна коза. И одна кукла по имени Лючия. И один монах, который не знает, что делать с жизнью. И один писарь, который пишет. Всегда пишет. Одной рукой, потому что другой держит женщину. И это — достаточно. И это — жизнь. И это — «может быть».

Пишу.

***

ГЛАВА XXIII

Anno Domini 1348, тридцать пятый день от начала хроники.

Осень пришла.

Не та, которую отмечают в церковных книгах равноденствием солнца. Настоящая. Воздух стал другим. Не холодным, нет. Другим. Прозрачным, как стекло, и острым, как нож, и пах он не летом, не пылью и не травой, а чем-то новым, что было запахом увядания, но не смерти. Увядание и смерть — разные вещи. Смерть — это конец. Увядание — это подготовка. Деревья готовились. Сбрасывали листья, жёлтые, красные, как кровь и золото, и листья ложились на землю, как ковёр, и земля принимала их, как принимала всё: молча, терпеливо, без вопросов.

Виноградник, который был нашим, одичавший, заросший, с гроздьями, которые никто не собирал, наконец отдал всё. Виолетта собрала. С Никколо, с Анджело, с Паоло, который бегал между рядами, срывал ягоды и ел, и его рот был фиолетовым, как у мертвеца, и он смеялся, и смех был фиолетовым, как ягоды. Виолетта давила. Ногами, в чане, который нашли в погребе второго дома, и ноги её, босые, смуглые, были фиолетовыми по щиколотку, и она давила, и сок лился, и пах вином, и пах осенью, и пах жизнью, которая не спрашивает разрешения.

— Через месяц будет вино, — сказала она. Как аптекарь, который назначает дату выздоровления. Точно, без сомнений.

Брат Франческо прижился. Не сразу, не в один день. Медленно, как приживается пересаженное дерево, которое не знает новой почвы и боится, что корни не найдут воду. Он был монахом, доминиканцем, двадцать лет в ордене, и жизнь без ордена, без устава, без колокола, который зовёт к молитве, была для него как жизнь без воздуха. Он задыхался. Я видел. По утрам он вставал раньше всех, становился на колени, лицом к востоку, и шептал. Часы. «Officium Divinum»[1]. Утренние молитвы, которые он знал наизусть, которые были вшиты в его тело, как сухожилия в кости. Он шептал, и губы его шевелились, и тело его качалось, вперёд-назад, вперёд-назад, как маятник, и я смотрел и думал: вот человек, который молится, потому что не умеет не молиться. Как я не умею не писать. Как Виолетта не умеет не кормить. Как Гвидо не умеет не строить. Каждый из нас — функция. Каждый — инструмент. Каждый — молитва, только разной формы.

Но жизнь брала своё. Брат Франческо ремонтировал крышу первого дома, которая текла после дождей. Он колол дрова. Он носил воду. Он помогал Никколо в огороде, и руки его, которые двадцать лет держали только перо и чётки, покрывались мозолями, и мозоли были новыми, свежими, розовыми, как раны, которые заживают. И каждое утро, после молитвы, он подходил ко мне, и садился рядом, и спрашивал:

— Что ты пишешь?

— Хронику.

— О чём?

— О всех. О тебе. О нас. О чуме. О жизни.

— Можно прочитать?

— Можно.

Он читал. Каждый день. По странице, по две. Медленно, шевеля губами, как Клара, как старая Беатриче. Останавливался. Перечитывал. Иногда закрывал глаза, и я видел, как его лицо меняется: боль, удивление, узнавание, стыд. Когда он дошёл до главы о Лючии, о первой ночи в подвале, он закрыл пергамент. Положил на стол. Посмотрел на меня.

— Это грех, — сказал он. Голос тихий, без осуждения.

— Знаю.

— Ты не раскаиваешься?

— Нет.

— Почему?

— Потому что грех — это когда мы оставляем Бога одного в этом аду. А мы... мы хотя бы чувствуем. Это слова Лючии. Мёртвой женщины. Она сказала это, когда я был внутри неё, в подвале монастыря, где мы прятались от чумы. Она была права тогда. Она права сейчас.

Брат Франческо молчал. Долго. Потом открыл пергамент. Читал дальше. О Изабелле. О Кларе. О Гвидо. О ночах в скриптории, о литургии плоти, о группе на соломе. Читал, и лицо его менялось, и я видел, как рушится стена, которую он строил двадцать лет: стена между плотью и духом, между грехом и добродетелью, между тем, что должно, и тем, что есть. Стена рушилась, и за ней — не ад, не бездна. За ней — люди. Живые, горячие, отчаянные, которые любили друг друга, потому что любить — значит жить, а жить — значит не сдаваться.

— Ты не монах, — сказал он, когда прочитал последнюю страницу.

— Знаю.

— Ты — писатель.

— Да.

— Писатели — опаснее монахов. Монахи молятся, и молитвы уходят в небо, и небо молчит. Писатели пишут, и слова остаются на земле, и земля помнит. — Он помолчал. — Продолжай. Я не буду мешать. Но хочу читать. Каждый день. Если позволишь.

— Позволяю.

Он кивнул. Встал. Ушёл. На колени. Лицом к востоку. Молиться. Но я видел, что молился он по-другому. Не так, как раньше. Не механически, не по привычке. С болью. С вопросом. С трещиной, в которую просвечивал не огонь, как у Клары, а свет. Тусклый,

Порно библиотека 3iks.Me