Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

чем ночь. Руки — тонкие, с венами, которые проступали, как корни дерева. Она держала ребёнка и не отпускала, и я видел, как её пальцы сжимались, крепче, крепче, как будто она могла удержать его в жизни силой хватки.

— Виолетта, — сказала она на вторую ночь. Голос хриплый, сорванный. — Скажи мне правду.

— Правду — какую?

— Он умрёт?

Виолетта молчала. Долго. Я стоял в дверях, слышал, и моё сердце билось, как у пойманного зверя.

— Не знаю, — сказала Виолетта наконец. — Честно. Не знаю. Жар — сильный. Кашель — глубокий. Но бубонов — нет. Пятен — нет. Крови — нет. Это — не чума. Но это — что-то. Что-то, что может убить ребёнка, если не справится.

— Что нужно?

— Время. Вода. Молоко. Тепло. И... — Она замолчала.

— И?

— И чудо. — Слово было странным во рту Виолетты, которая не верила в чудеса, которая верила в руки, в воду, в еду. Но она сказала. Потому что всё остальное было сказано, и осталось только это.

— Чуда нет, — сказала Джулия. Не горько. Ровно. Как факт. — Чуда не было, когда муж умер. Не было, когда мать умерла. Не было, когда город умер. Чуда нет.

— Тогда — руки, — сказала Виолетта. — Мои. Твои. Его. — Она кивнула на меня. — Руки — это всё, что есть. Когда чудес нет, руки — чудо.

— Руки, — повторила Джулия. Посмотрела на свои. Тонкие, с обломанными ногтями, с мозолями. — Руки.

— Руки, — подтвердила Виолетта.

На третий день Франческо открыл глаза.

Не мутные. Чистые. Тёмные, как у Джулии, большие, как у ребёнка, который видит мир впервые. Он посмотрел на мать. На Виолетту. На меня. И — улыбнулся. Маленькой, кривой, беззубой улыбкой, которая была красивее любой фрески, любого манускрипта, любого слова, которое я когда-либо писал.

— Ма, — сказал он. Одно слово. Первое. Не «папа», не «нет», не «дай». «Ма». Мать. Жизнь.

Джулия заплакала. Не тихо, не беззвучно. Громко, как ребёнок, как женщина, как человек, который держался три дня и не выдержал. Она плакала, и слёзы лились, и она прижала его к груди, и он — не кричал, не кашлял, не горел. Он был. Живой. Тёплый. Её.

Виолетта стояла. Смотрела. Лицо её было спокойным, тёмно-медовые глаза были тихими. Но я видел, как её губы дрогнули, на секунду, на вдох, и выпрямились. И я знал, что внутри неё — волна, огромная, как цунами, которая прошла, оставив после себя тишину и соль.

— Жар спал, — сказала она. Голос ровный. Как вода. Как всегда. — Температура упала. Кашель — реже. Он — выкарабкивается.

— Точно? — спросила Джулия.

— Точно. — Виолетта не лгала. Виолетта не лгала никогда. Она говорила правду, как есть, и правда была: выкарабкивается. Не выкарабкался. Выкарабкивается. Ещё не всё. Ещё борется. Но — выкарабкивается.

Я вышел. Во двор. Небо было серым, низким, как потолок. Воздух — холодным, осенним. Я стоял, смотрел, и дышал, и руки мои дрожали, и я не мог их остановить, потому что три дня я держал их неподвижно, три дня я писал, ел, работал, разговаривал, и руки не дрожали, потому что я не позволял. А сейчас — позволил. И они дрожали. И я дрожал. И слёзы — не шли. Не могли. Потому что я разучился плакать, как разучился молиться. Но дрожь — была. И дрожь — это слёзы тела. И тело плакало.

Клара вышла. Молча. Стала рядом. Не трогала. Не говорила. Просто — рядом. И мы стояли, два человека, под серым небом, и дрожали, каждый по-своему, и между нами — воздух, тяжёлый, как свинец, и лёгкий, как дыхание.

— Он выживет, — сказала она.

— Виолетта сказала.

— Виолетта не лжёт.

— Знаю.

— Тогда почему дрожишь?

— Потому что три дня я боялся. И сейчас боюсь. И буду бояться. Потому что ребёнок — это не взрослый. Взрослый может умереть, и ты принимаешь, потому что взрослый жил, и выбирал, и знал. Ребёнок — не выбирал. Ребёнок — не жил. Ребёнок — это обещание, которое жизнь дала миру, и если обещание нарушено, то жизнь — лгунья, и всё — ложь.

— Жизнь — не лгунья, — сказала Клара. — Жизнь — жестокая. Но не лгунья. Она дала Франческо жар, и дала ему силы, и дала ему мать, которая не спала три ночи, и Виолетту, которая проверяла, и Джулию, которая держала, и нас, которые боялись. И он — выкарабкивается. Потому что жизнь — жестокая, но не бессмысленная.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Верю. — Пауза. — Как Михаэль. Он верил в людей. Я верю в жизнь. Это — разные веры, но обе — веры.

Я посмотрел на неё. Зелёные глаза, тёмные, с огнём на дне. Не сталь. Не трещина. Свет. Тусклый, слабый, как свеча на ветру. Но свет.

— Запиши, — сказала она. — Запиши: Франческо выжил. И жизнь — не лгунья.

— Запишу.

Франческо выздоравливал.

Медленно, как выздоравливают дети: не постепенно, не ровно, а скачками. Один день — лучше, играет, ест, смеётся. Второй — хуже, кашель, жар, слабость. Третий — снова лучше. Как лестница, по которой поднимаешься, оступаясь, но поднимаешься, и каждая ступенька — победа, и каждое оступание — не поражение, а пауза.

Виолетта не отходила. Днём — проверяла, кормила, поила. Ночью — спала у двери, чутко, как собака, и просыпалась от каждого звука, и

Порно библиотека 3iks.Me