Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

посмотрела на колодец, на воду, которая блестела в ведре, тёмная, холодная. — Она потеряла мужа. Семью. Дом. Город. Всё. У неё ничего нет. Кроме тела. И тело решило. Не разум. Тело.

— Никколо знает?

— Нет. — Виолетта повернулась. — И не скажешь. Пока. Она сама скажет. Когда будет готова.

— Когда?

— Когда поймёт, что это — не проклятие. А дар.

Я не спорил. Виолетта знала. Виолетта всегда знала. Я пошёл к пергаменту. Писал. О Лукреции, которая смотрела на руки. О животе, который ещё не рос, но уже был. О жизни, которая прорастала сквозь смерть, как трава сквозь черепицу.

Через три дня Лукреция сказала. Не всем. Виолетте. standing у огня, с миской в руках, с лицом, на котором был страх, и вызов, и мольба.

— Я беременна, — сказала она. Голос тихий, ровный, как у человека, который бросает кости и ждёт, что выпадет.

— Знаю, — ответила Виолетта.

— Вы не удивлены.

— Я Виолетта. Я не удивляюсь. Я действую.

Лукреция смотрела на неё. Восемнадцать лет. Худая, бледная, с глазами, в которых тридцать дней была пустота, а теперь — страх. И под страхом — надежда. Маленькая, как искра, которая тлеет в золе и не гаснет.

— Вы скажете?

— Кому? Зачем? — Виолетта взяла миску из её рук. Поставила на стол. — Это твоё. Твоё тело. Твой ребёнок. Никто не решает за тебя. — Пауза. — Но решать нужно. Сейчас. Пока можно. Пока время есть.

— Я не знаю, — прошептала Лукреция. — Я не знаю, хочу ли. В этом мире. В чуме. В смерти. Я не знаю, хочу ли приносить ребёнка в мир, где крысы жрут мёртвых, где матери умирают у лестниц, где дети голодают в колыбелях. — Слёзы. Наконец. После тридцати дней сухости. Слёзы, которые лились, как дождь, как вода из колодца, как жизнь, которая прорвалась сквозь плотину. — Я не знаю.

Виолетта обняла её. Молча. Крепко. Как обнимают, когда слова — лишние. И Лукреция плакала, и Виолетта держала, и я стоял в дверях и не вмешивался, потому что это было не моё. Это было их. Женское. Тайное. Как беременность. Как кровь. Как жизнь, которая растёт в теле и не спрашивает разрешения.

— Ребёнок, — сказала Виолетта наконец. Голос тихий, ровный, южный. — Ребёнок — это не мир. Ребёнок — это не чума. Ребёнок — это ты. Твоё тело. Твоя жизнь. Твоя решение. Мир — жестокий. Да. Мир — страшный. Да. Но ребёнок — не мир. Ребёнок — это «может быть». «Может быть», которое растёт. Которое шевелится. Которое дышит. — Она отстранилась. Посмотрела Лукреции в глаза. — Я не скажу тебе, что делать. Но скажу одно: если решишь — оставить, я буду рядом. Если решишь — не оставлять, я буду рядом. Решай. Но решай.

Лукреция вытерла глаза. Посмотрела на Виолетту. Потом на меня. Я не двигался. Не дышал. Стоял, как тень, как свидетель, как писарь, который записывает.

— Оставлю, — сказала Лукреция. Тихо. Как выдох. Как молитва. — Оставлю. Потому что... потому что если не я, то кто? Если не сейчас, то когда? Если не здесь, то где? — Пауза. — Жизнь — это «может быть». И я — «может быть».

Я записал. Здесь. Сейчас. Лукреция. Восемнадцать лет. Решила. Оставить. Потому что «если не я, то кто».

Новости пришли с юга.

Не от Барди, семьи, которая дала хлеб за соль. От других. От путников, которые шли по дороге, две фигуры, муж и жена, молодые, усталые, с мешками и посохами. Гвидо встретил их у забора. Не впустил. Стоял, с топором, и говорил через щель, как через амбразуру.

— Стойте. Кто?

— Путники. Из Ареццо. Идём на север. В Флоренцию.

— Зачем во Флоренцию? Там мор.

— Был. — Мужчина, лет тридцати, с бородой и глазами, которые были красными от пыли и усталости. — Ушёл. Мор кончился.

Слово упало, как камень в воду. Круги пошли. Я стоял за спиной Гвидо и чувствовал, как всё во мне замерло. Кончился. Мор кончился. Два слова, которые я не слышал сорок пять дней. Два слова, которые звучали как ложь, как мечта, как молитва, которая была услышана, но слишком поздно.

— Кончился? — переспросил Гвидо. Голос хриплый, недоверчивый.

— Кончился. Умирают единицы. Может, один в день. Может, ни одного. Город оживает. Люди выходят. Торговцы открывают. Епископ служит мессу благодарения. — Мужчина помолчал. — Но город... половина пуста. Дома стоят, а людей нет. Улицы, на которых можно идти посередине, потому что никого нет. Тишина. Как на кладбище. — Он перекрестился. — Но живой. Живой кладбищем, но живой.

— Откуда знаешь?

— Я из Ареццо. В Ареццо мор был слабее. Но новости доходили. Из Флоренции, из Пизы, из Сиены. Всюду — кончается. Отступает. Уходит. — Он посмотрел на Гвидо, на топор, на забор. — Вы из города?

— Были. Ушли.

— Правильно. Сейчас — можно возвращаться. Город пуст, но жив. Земля пуста, но ждёт. Руки нужны. Везде нужны. Кто выживет — тот будет жить. Кто не выживет... — Он не договорил. Пожал плечами. — Это — жизнь.

Гвидо впустил. Дал воды, хлеба. Они поели, отдохнули, ушли. На север. К Флоренции. К городу, который был — могилой, и стал — городом. Может быть.

Мы стояли у забора. Все. Пятнадцать. И смотрели им вслед, и в каждом лице был один и тот же вопрос. Возвращаться?

— Нет, —

Порно библиотека 3iks.Me