Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

и сказала «я хочу тебя», и мы любили на траве, под звёздами, и крик её был вызовом небу, которое молчало.

Записывай, Лука. О семье. Не по крови. По выбору. О семье, которую мы построили из грязи и соломы, из каш и вин, из страха и смеха, из секса и слов. О чуде, которое люди делают сами, без Бога. Потому что Бог молчит, а люди — нет. Люди строят. Люди любят. Люди живут. И это — чудо. Единственное, что есть.

Чума отступала. Осень пришла. Огород рос. Вино бродило. Куры несли яйца. Коза давала молоко. Анджело держал руку Виолетты. Лукреция смотрела на закат. Беатриче улыбалась. Брат Франческо молился и читал. Паоло вырезал деревяшки. Франческо-маленький смеялся.

Пятнадцать живых. И три куры. И одна коза. И одна кукла по имени Лючия. И один забор, двойной, кривой, но стоящий. И один огонь, который горел. И один писарь, который писал. Одной рукой, потому что другой держал женщину. И это было достаточно.

Пишу.

****

ГЛАВА XXIV

Anno Domini 1348, сороковой день от начала хроники.

Франческо заболел.

Не тот Франческо, доминиканец, который молился на восток и читал мою хронику с ужасом и восторгом. Другой. Маленький. Франческо, сын Джулии, два года, который смеялся и ел груши, и чей кашель прошёл неделю назад, и который был — казалось — здоров, жив, растёт, как репа в огороде Никколо.

Я заметил первым. Нет. Не я. Виолетта. Виолетта заметила первой, потому что Виолетта замечала всё, что касалось еды, здоровья, тел, жизней. Она была нашей аптекаркой, нашей медсестрой, нашей матерью, и глаза её, тёмно-медовые, видели то, чего не видели остальные: дрожь в руке, бледность на щеке, кашель, который не проходит.

— У него жар, — сказала она мне утром, тихо, чтобы Джулия не слышала. — Ночью. Лоб горячий. Не сильно, но горячий.

— Чума?

— Не знаю. Пока не знаю. — Она смотрела на меня, и в её глазах, спокойных, южных, я видел то, чего не видел раньше: страх. Не за себя. За ребёнка. За чужого ребёнка, который стал своим. — Может, зубы. В два года режутся. Жар бывает. Может, простуда. Ночью холодно. Может...

Она не сказала «чума». Не произнесла. Но слово висело в воздухе, как дым, как запах, как тень на стене, и мы оба слышали его, не сказанное, и оно было громче, чем если бы кричали.

— Где он?

— У Джулии. В доме. Спит. — Пауза. — Лука, если это чума...

— Не чума.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но говорю. Потому что нужно сказать что-то, и «не чума» — лучшее, что есть.

Она кивнула. Повернулась. Ушла. На кухню. Готовить. Потому что голод не ждёт, и жизнь не ждёт, и Виолетта знала: пока готовишь — живёшь. Руки заняты — голова спокойна. Пока — спокойна.

Днём Франческо игрался. С Паоло, с деревяшками, с куклой Лючией, которая стала его игрушкой, потому что Клара отдала её ему, и он таскал её за ногу, и кукла волочилась по полу, как мёртвая, и он смеялся, и смех был чистым, как родниковая вода. Он ел. Кашу, с маслом, с мёдом. Пил молоко. Бегал. Падал. Вставал. Бегал. Жизнь.

Но жар был. Я трогал его лоб — тёплый, не горячий, но тёплый, теплее, чем должен быть. И руки — влажные. И глаза — блестящие, слишком блестящие, с тем огоньком, который я знал. Не лихорадочный огонь. Другой. Но — огонь.

Джулия не знала. Или не хотела знать. Она носила его на руках, кормила, целовала, и лицо её было спокойным, потому что она запретила себе бояться. Страх — роскошь. Джулия не могла позволить себе роскошь, потому что роскошь отнимает силы, а силы нужны, чтобы жить, чтобы растить, чтобы быть матерью, единственной матерью в чумном мире, где матери умирают, а дети остаются, и кто-то должен остаться с ними.

Вечером Франческо кашлянул.

Не сильно. Не долго. Один раз. Короткий, сухой, как лай маленькой собаки. Но я услышал. И Виолетта услышала. И Клара, которая стояла у очага, услышала. Мы переглянулись. Три взгляда. Три страха. Одна мысль.

— Зубы, — сказала Джулия. Голос ровный. Твёрдый. Как стена, которую она строила между собой и правдой. — Зубы режутся. У детей бывает кашель. Когда зубы. Нормально.

— Нормально, — подтвердила Виолетта. Голос ровный, как река. Но я видел её руки, которые теребили край передника, и пальцы, которые сжимались и разжимались, и костяшки, которые белели.

Ночью Франческо кричал.

Не плач. Крик. Высокий, тонкий, как нож, который режет стекло. Джулия схватила его, прижала, и он кричал, и тело его было горячим, не тёплым, горячим, как уголь, и пот лился с него, как дождь с крыши, и она кричала:

— Виолетта! Виолетта!

Виолетта пришла. Первой. Быстрее всех, босая, в рубахе, с миской холодной воды. Положила тряпку на лоб. Франческо кричал. Не переставал. И в крике его был звук, который я слышал раньше. У Лючии. Когда бред начался. Когда чума вошла в финальную стадию. Звук, который не был плачем, не был криком боли. Звук тела, которое борется с чем-то, что больше тела.

Я стоял в дверях. Смотрел. Джулия держала ребёнка, и слёзы лились, и она качала его, и шептала: «Тише, тише, мама здесь, мама здесь», — и Франческо кричал, и его крик пронизывал стены, и все слышали, и все проснулись, и все стояли — в дверях, в коридоре, во дворе — и слушали, и в каждом

Порно библиотека 3iks.Me