Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

Счастлива.

Ночью Клара пришла ко мне.

Не в третий дом, где я писал. В поле. За забором. Я вышел подышать, посмотреть на звёзды, побыть один. Стоял на тропе, смотрел вверх, и небо было чёрным, глубоким, как колодец, и звёзды в нём — белыми, как глаза мёртвых, только живыми, горящими, пульсирующими, как сердца.

Она подошла. Молча. Босая, в рубахе, с распущенными волосами. Стала рядом. Смотрела вверх. Молчала.

— Звёзды, — сказала она наконец.

— Звёзды.

— Они не знают о чуме.

— Нет.

— Им всё равно.

— Да.

— Хорошо им. — Она помолчала. — Лука.

— Да.

— Я хочу тебя.

Не «я боюсь». Не «обними меня». Не «не уходи». «Я хочу тебя». Прямо, как приказ, как молитва, как факт. Клара. Дочь Медичи. Женщина, которая не просила, а говорила.

— Здесь?

— Здесь. На траве. Под звёздами. Как тогда, у ручья. — Она повернулась. Зелёные глаза, тёмные, с огнём на дне. — Я не боюсь больше. Ты сказал: «может быть». «Может быть» — это дверь. Я хочу войти. Не в дверь. В тебя.

Она поцеловала меня. Не жадно, не отчаянно. Медленно. Как человек, который целует не потому, что должен, а потому что хочет. Губы мягкие, полные, с вкусом вина и осеннего воздуха. Руки легли мне на плечи, скользнули по шее, на затылок. Мои руки — на её талии, тонкой, гибкой, под рубахой, и кожа её была прохладной, как ночь, и тёплой, как жизнь.

Мы опустились. На траву, мокрую от росы, холодную, и земля была под нами, тёплая, живая, и мы были на ней, как первые люди, как Адам и Ева, только без Бога, без рая, без змея. Только мы и ночь, и трава, и звёзды, которые смотрели и не осуждали.

Рубаха её задралась. Мои руки — на её бёдрах, гладких, прохладных, и между ними — тепло, влажность, жизнь. Мои пальцы скользнули между складок, нашли её, маленькую, твёрдую, набухшую, и она ахнула, тихо, в мой рот, и её тело дрогнуло, как струна.

— Войди, — прошептала она. — Не медленно. Не нежно. Как мужчина. Как живой.

Я вошёл. Одним толчком. Она ахнула, и её ногти впились мне в спину, в шрамы, которые были и боль была сладкой, как вино, и я двигался, жёстко, быстро, потому что нежность была для другого времени, а сейчас — только это: трава, роса, тела, дыхание, стон.

Её бёдра обвили мои, крепко, как плющ, и она двигалась навстречу, и каждый толчок был словом, и каждый стон — строкой, и мы писали хронику, которая не нуждалась в пергаменте, хронику плоти, и жизни, и осени, и звёзд, которые смотрели и не осуждали.

— Да, — стонала она. — Да, Лука, да, так, не останавливайся...

Я не останавливался. Мои руки мяли её грудь, маленькую, острую, и соски стояли, как бутоны, и мой рот нашёл её шею, её плечо, её ухо, и я дышал в неё, и она дышала в меня, и наше дыхание было одним, и наши тела были одним, и мир был одним.

Она кончила первой. Тело выгнулось, как лук, и мышцы сжались, и она закричала, громко, в ночь, в звёзды, в небо, и крик был вызовом, не мольбой. Я — следом, изливаясь в неё, глубоко, с её именем на губах, и мы лежали, мокрые, тёплые, дышащие, на траве, под звёздами, и мир был тихим, и сверчки пели, и всё это было жизнью.

— Вот, — прошептала она. — Вот. Опять. Как тогда. Как всегда. Жизнь.

— Жизнь, — повторил я.

— Запиши.

— Запишу.

— Всё?

— Всё.

Мы лежали. Молчали. Долго. Звёзды двигались по небу, медленные, равнодушные, вечные. Трава была мокрой, холодной, и тела наши остывали, но между ними — тепло, живое, не остывающее, как уголёк под пеплом.

— Лука, — сказала она.

— Да.

— Беатриче права. Мы — семья.

— Да.

— Странная семья. Монах, сапожник, служанка, купец, крестьянин, аристократка. И доминиканец, который не знает, монах он или нет. И старуха, которая не молится. И мальчик, который видел ад. И мужчина, который молчал и заплакал. И двое детей, которые смеются. И кука, которая зовётся Лючией. — Она усмехнулась. Тонко, как трещина на льду. — Если бы кто-то написал это как историю, никто бы не поверил.

— Потому что истории должны быть правдоподобными. А жизнь — нет.

— Жизнь — плохой писатель.

— Нет. Жизнь — лучший писатель. Просто у неё нет редактора.

Она засмеялась. Тихо, коротко. Смех был как искра, которая вспыхнула и погасла, но после неё осталось тепло, и тепло было достаточным.

— Идём, — сказала она. — Холодно. И завтра — день. Работать. Жить.

— Идём.

Поднялись. Оделась. Я — тоже. Вернулись. В деревню, за забор, в дома, к огню, к спящим, к жизни, которая ждала нас, как мать ждёт детей, с теплом и тишиной и хлебом на столе.

Я сел писать. Новый пергамент. Чернила. Перо. Слова.

О Михаэле, который умер с лопатой. О брате Франческо, который молится и читает мою хронику, и стена его рушится. Об Анджело, который взял руку Виолетты. О Лукреции, которая посмотрела на закат. О Паоло, который сел рядом. О старой Беатриче, которая сказала «семья» и улыбнулась. О Бенедетто, который сказал «завтра». О Никколо, который ходил по грядкам, как мать по детям. О Виолетте, которая давила виноград ногами, фиолетовыми по щиколотку. О Гвидо, который построил второй забор и сказал «параноик строит три». О Кларе, которая пришла в поле

Порно библиотека 3iks.Me