Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

с чернилами, которые пахли железом и желчью. Писал.

О Лукреции, которая решила оставить. О новости с юга: мор кончился. О решении: трое уходят, одиннадцать остаются. О Паоло, который вырезал человечка и сказал «это ты». О Франческо-маленьком, который коснулся моего лица и улыбнулся, с зубом, как жемчужиной. О Виолетте, которая дала хлеб и сыр и сказала «иди, пиши, возвращайся». Об Анджело, который стоял за её спиной, как стена. О Беатриче, которая была, как холм. О всех. О каждом. О жизни.

Записывай, Лука. О последнем вечере. О хлебе, который Виолетта дала. О человечке, которого Паоло вырезал. О зубе, который блестел. О руке на животе, которого ещё нет. О топоре, который спит у двери. О кукле, которая зовётся Лючией. О монахе, который читает хронику и рушится. О старухе, которая улыбается. О мальчике, который видел ад и вырезает людей из дерева. О всех. О каждом. О жизни, которая — была. Здесь. В этой деревне. За кривым забором. Под мёртвым небом. В чумном мире. Жизнь.

Завтра — дорога. Флоренция. Город мёртвых, который стал — может быть — городом живых. Трое. Клара. Брат Франческо. Я. С пергаментом. С чернилами. С хлебом и сыром. С человечком из дерева в кармане рясы. С хроникой, которая не кончается, потому что жизнь не кончается, пока есть рука, которая пишет, и глаз, который видит, и сердце, которое бьётся.

Чума отступала. Осень углублялась. Мор кончился. Может быть. Жизнь продолжалась. Точно.

***

ГЛАВА XXVI

Anno Domini 1348, сорок шестой день от начала хроники.

Уходили на рассвете.

Туман лежал на полях, белый, густой, как овечья шерсть, и деревня тонула в нём, как корабль в море, и видны были только крыши, тёмные, мокрые, как спины китов. Солнце не встало. Небо было серым, низким, и воздух пах осенью, землёй и последней травой, которая ещё не легла.

Гвидо стоял у забора. С топором. Как всегда. Как в первый день, когда я пришёл в монастырь, и как в последний. Он не изменился. Тот же камень, тот же топор, то же лицо, высеченное из кремня. Но глаза — другие. Не тверже, не мягче. Глубже. Как колодец, который копали год и наконец нашли воду.

— Три дня, — сказал он. Те же слова, что и тогда, когда мы уходили в Сиену. Но теперь — другие. Не угроза. Обещание. Обещание человека, который остаётся и будет держать. Держать забор, деревню, людей, жизнь.

— Три дня, — ответил я. — Если не вернёмся...

— Вернётесь.

— Если нет — хронику возьми. В третьем доме. На столе. Пергамент.

— Возьму. — Пауза. — Но вернётесь.

Мы стояли. Два мужчины. У забора. В тумане. Между нами — всё, что было: ночь с Изабеллой, убийство мародёров, болезнь, выздоровление, забор, огород, куры, коза, смех, страх, жизнь. И между нами — то, чему не было названия. Не дружба. Не братство. Другое. То, что рождается, когда двое проходят через смерть и остаются, и один уходит, а другой остаётся, и оба знают, что могут не увидеться, и оба молчат об этом, потому что слова — лишние.

Он протянул руку. Я пожал. Крепко. Как якорь. Рука сапожника, мозолистая, сильная, с мозолями от дратвы и топора. Моя рука — рука писаря, с чернильными пятнами на пальцах. Две руки. Два мира. Одно пожатие.

— Береги их, — сказал я.

— Берегу. — Он отпустил руку. Кивнул. Один раз. Коротко. Повернулся. Ушёл. За забор. С топором. К своим. К одиннадцати, которые оставались, и которые были — его. Его семья. Его ответственность. Его жизнь.

Виолетта вышла. Молча. С кувшином молока, тёплого, парного, от козы, которую она подоила на рассвете. Протянула.

— На дорогу. Пей. Долго не испортится.

Я взял. Глотнул. Молоко было сладким, тёплым, с запахом травы и живота. Жизнь.

— Виолетта.

— Не надо. — Она подняла руку. Ладонь. Остановка. — Не надо слов. Ты — писарь. Пиши. Я — Виолетта. Я — здесь. Всё, что нужно, — сказано. — Она посмотрела на меня. Тёмно-медовые глаза, спокойные, южные. И в них — то, чего я не видел раньше: нежность. Не та, которую показывают, не та, о которой пишут. Другая. Тихая, как вода на дне колодца. Нежность женщины, которая кормила, поила, лечила, держала, проверяла, спасала, и которая не просила ничего взамен, кроме одного: чтобы живые — оставались живыми. — Иди. Возвращайся. А я — здесь. С козой.

Она усмехнулась. Тонко. Едва. Как тень на стене. И ушла. На кухню. Готовить. Потому что голод не ждёт, и жизнь не ждёт, и Виолетта не ждала.

Изабелла вышла. С Паоло за руку. Мальчик, десять лет, с живыми, тёмными глазами, смотрел на меня, как смотрят на отца, который уходит. Не плача. Не прося. Глядя. Запоминая.

— Лука, — сказала Изабелла. — Ты вернёшься?

— Вернусь.

— Обещай.

— Обещаю.

Она кивнула. Обняла. Коротко, крепко, как солдат обнимает солдата. Не нежность. Признание. Потом — отстранилась. Посмотрела. Тёмные глаза, сухие, горящие. И в них — то, что я видел в первую ночь, в подвале монастыря, когда она лежала рядом со мной и Гвидо, и мы были тремя, а потом — двумя, а потом — одним целым.

— Пиши, — сказала она. — О нас. О всех. О том, как мы любили. Не красиво. Честно. — Пауза. — Честно — это красивее.

Паоло протянул руку. Я присел. Он обнял. Маленькие, тёплые руки, которые пахли деревом и хлебом. Крепко, как взрослый.

Порно библиотека 3iks.Me