Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

мертва. Я выбираю живое.

Лукреция стояла. Молчала. Все говорили, решали, выбирали. Она — молчала. Рука на животе, которого ещё не было, но который уже был. Никколо стоял рядом. Не касался. Но — рядом. И в его глазах, крестьянских, тёмных, с тем знанием, которое бывает у людей, привыкших к земле, было то, чего я не видел раньше: ответственность. Не за себя. За другое. За маленькое, которое росло, и которому нужна была земля, и дом, и отец.

— Я останусь, — сказала Лукреция. Тихо. — С Никколо. Здесь. — Никколо посмотрел на неё. Она — на него. Между ними — искра, которая стала огнём, которая стала жизнью, которая стала словом «останусь». — Здесь — тихо. Здесь — земля. Здесь — ребёнок будет расти. Не во Флоренции. Не в городе мёртвых. Здесь. В деревне, где куры кудахчут и коза даёт молоко. Здесь.

Решено. Гвидо, Изабелла, Виолетта, Анджело, Бенедетто, Никколо, Лукреция, Джулия, Франческо-маленький, Беатриче, Паоло — остаются. Одиннадцать. Клара, брат Франческо, я — уходим. Трое. Три человека, которые вернутся в город мёртвых, чтобы сделать его городом живых.

Последний вечер.

Все. Пятнадцать. У огня. В первом доме. Еда: каша с маслом, хлеб, сыр, груши, мёд, вино — молодое, кислое, из винограда, который Виолетта давила ногами. Ели. Молчали. Не потому что нечего было сказать. Потому что всё было сказано. Слова кончились. Остались — жесты. Взгляды. Прикосновения.

Паоло сидел рядом со мной. Молча. С деревяшкой в руке, которую вырезал. Протянул. Мне. Подарок. Маленькая фигурка. Человечек. С руками, с ногами, с головой. Грубый, кривой, но — человечек.

— Это ты, — сказал Паоло. — Писарь. С пером.

Я смотрел на фигурку. На человечка, которого вырезал десятилетний мальчик, который видел ад и выжил. И горло сжалось, и глаза были мокрыми, и я не мог говорить, и я держал фигурку, и фигурка была тёплой, от его рук, от его жизни, и я думал: вот оно. Вот что остаётся. Не пергамент. Не чернила. Не слова. Вот это. Деревяшка. Человечек. От рук ребёнка, который — жив.

— Спасибо, — сказал я. Голос хриплый. — Спасибо, Паоло.

Он кивнул. Молча. Как взрослый. Как человек, который знает, что подарил не деревяшку, а — себя. Частичку себя, вырезанную ножом, в вечность.

Франческо-маленький подполз ко мне. На колени. Смотрел. Глаза большие, тёмные, как у Джулии. Протянул руку. Коснулся моего лица. Маленькие, тёплые пальцы. И — улыбнулся. Беззубой улыбкой, в которой блестел один зуб, белый, острый, как жемчужина. Жизнь.

— Ма, — сказал он. Не мне. Джулии. Мать. Жизнь.

Джулия подошла. Взяла его. Посмотрела на меня.

— Ты вернёшься? — спросила она. Не «когда». Не «зачем». «Вернёшься?» Вопрос, который содержал всё: и страх, и надежду, и мольбу, и — веру. Веру в человека, который писал хронику и держал её ребёнка на руках.

— Вернусь, — ответил я. И не солгал. Потому что «вернусь» — не обещание. «Вернусь» — клятва. А клятвы, которые даёшь детям, — единственные клятвы, которые нельзя нарушить.

Беатриче сидела у огня. Спокойная. Прямая. Глаза выцветшие, голубые, видящие. Она не говорила. Не прощалась. Просто — была. Как холм. Как небо. Как тишина, которая остаётся, когда всё остальное уходит.

Виолетта подошла последней. Молча. Протянула мне свёрток. Плотный, тяжёлый. Я развернул. Хлеб. Целый каравай. Свежий, горячий, с корочкой, которая хрустела под пальцами. И рядом — сыр. Её сыр, из козьего молока, белый, мягкий, с запахом травы и живота.

— Дорога длинная, — сказала она. — Голоду помирать не дам. Не при тебе.

— Виолетта...

— Не надо. — Голос ровный, южный. Не слёзы. Не прощание. Дело. — Иди. Пиши. Возвращайся. А я — здесь. С козой. С курами. С Анджело. — Пауза. — С жизнью.

Анджело стоял за её спиной. Молчал. Но — стоял. Не в углу. Не один. За спиной Виолетты. Как стена. Как тень. Как мужчина, который нашёл, за кого держаться, и держится, и не отпустит.

Я посмотрел на всех. На пятнадцать лиц, освещённых огнём. На Гвидо, с топором, с лицом из камня, и с трещиной, через которую шёл свет. На Изабеллу, с руками, сильными от мельницы, и с глазами, в которых была полнота. На Бенедетто, торговца, который стал крестьянином, и не жалел. На Никколо, с землёй под ногтями и с жизнью в руках. На Лукрецию, с рукой на животе, которого ещё не было. На Паоло, с деревяшкой, которую он мне отдал. На Франческо-маленького, с зубом, как жемчужиной. На Джулию, с ребёнком на руках. На Беатриче, которая была, как холм. На брата Франческо, который молился и читал, и стена его рушилась, и за ней — свет. На Анджело, который молчал и стоял. На Виолетту, которая держала всех, и которую держали. На Клару, с куклой по имени Лючия в руках, и со сталью в глазах, и с огнём на дне.

— Я запишу, — сказал я. — Всех. Каждого. Чтобы вы — были. В словах. В чернилах. На пергаменте. Чтобы кто-то, когда-нибудь, прочитал и знал: вы были. Здесь. В этом аду. Вы были. И вы — жили.

Тишина. Огонь трещал. Тени плясали. И в тишине — не пустота. Наполненность. Тяжёлая, тёплая, как хлеб, как ребёнок, как жизнь.

— Иди, — сказала Клара. — Завтра. Сейчас — пиши.

Я сел. Писал. Последняя глава в этой деревне. При свече, в углу, с пергаментом на коленях, с пером в руке,

Порно библиотека 3iks.Me