Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

сказал: «Я верю в людей». О Лючии, которая умерла на соломе и которая сказала: «Сегодня я была жива». О Джованни, который исповедовался кровью. О Томазо, который хохотал над похлёбкой. О Бенедикте, который высох до костей. О приор Антонио, который умер голым, в гное, среди своих книг. О всех, кто умер, и о всех, кто жив.

О деревне, за холмами, где Гвидо стоит у забора с топором, и Виолетта доит козу, и Изабелла мелет зерно, и Никколо ходит по грядкам, и Анджело молчит и стоит рядом с Виолеттой, и Бенедетто торгует сукном, и Лукреция носит ребёнка, и Джулия кормит Франческо, и Паоло вырезает человечков из дерева, и Беатриче умирает тихо, спокойно, как свеча, которая догорает.

О всех. О каждом. О жизни.

Записывай, Лука. О возвращении. О городе, который проснулся. О Бьянке, которая пришла ночью и дала яблоко. О Кларе, которая привела пятерых и сказала: «Начинаем». О брате Франческо, который привёл ребёнка и пошёл докладывать епископу. О поваре, которая сварила суп, и суп был жизнью. О плотнике, который осмотрел дом и сказал: «Сделаю». О молотках, которые стучат, и детях, которые бегут, и женщинах, которые кричат из окон. О городе, который — может быть — жив. О «может быть», которое — дверь. О двери, которая — открыта. Об открытой двери, за которой — жизнь.

Хроника продолжается. Не кончается. Пока есть рука, которая пишет, и глаз, который видит, и сердце, которое бьётся, и пергамент, который ждёт, — хроника продолжается. Как жизнь. Как «может быть». Как всё.

Чума ушла. Может быть. Город жив. Может быть. Мы — здесь. Точно. И я — пишу. Точно.

***

ГЛАВА XXVIII

Anno Domini 1348, пятидесятый день от начала хроники.

Весть пришла с мальчиком.

Паоло. Десять лет. Босой, грязный, запыхавшийся, с исцарапанными ногами и лицом, красным от бега. Он вбежал в ворота Сан-Фредиано на рассвете, когда стража ещё спала, и нёсся по улицам Флоренции, пустым, тихим, ещё не проснувшимся. Его шаги стучали по камню, как дождь, как сердце.

Я услышал крик. Снизу, с улицы.

— Лука! Лука! Беатриче!

Имя ударило, как камень. Я поднялся. К окну. Открыл ставень. Утро, серое, туманное. И внизу, на Виа Ларга, маленькая фигура, босая, задрав голову, кричала моё имя и имя женщины, которая ушла.

— Поднимайся! — крикнул я. — Паоло! Поднимайся!

Он поднялся. По лестнице, по ступеням, которые скрипели под его ногами, как старые кости. Вбежал в зал. Лицо мокрое, не от пота. От слёз. Паоло плакал. Паоло, который не плакал, когда умерла мать, когда умер отец, когда город умирал вокруг. Паоло, который вырезал человечков из дерева и не дрожал. Плакал.

— Беатриче, — выдохнул он. — Ушла.

Ушла. Не «умерла». Не «убита». Не «чума». Ушла. Как Лючия. Как Михаэль. Мягче, чем «умерла», и оставляет дверь приоткрытой, как будто человек ушёл, но может вернуться. Не вернётся. Но дверь — приоткрыта.

— Когда?

— Ночью. Виолетта сказала — во сне. Тихо. Не проснулась. Не застонала. Просто перестала дышать. — Он шмыгнул носом. Вытер рукавом. — Виолетта сказала: «Как свеча». И Гвидо вырыл. За забором. Под оливой. Там, где она хотела. И все стояли. И молчали. И я... — Голос сломался. — Я вырезал ей человечка. Маленького. С руками, сложенными на груди. Положил в яму. Чтобы не одна.

Я сел. На скамью. Ноги ватные. Руки тяжёлые. Беатриче. Семьдесят лет. Выцветшие, голубые глаза. «Я умираю, Лука. Не говори им. Дай дожить. День, два. Может, неделю.»

Неделя прошла. И ушла. Тихо. Во сне. Без крика, без боли, без чумы. Просто кончилась. Как кончается день. Как кончается осень.

— Она сказала, перед тем как уснуть, — Паоло смотрел на меня, мокрый, босой, с разбитыми в кровь коленями. — Виолетта слышала. Она сказала: «Семья. Не одна. Спасибо».

Спасибо. Маленькое, сухое слово. Но внутри — ядро. Живое, тёплое.

— Возвращайся со мной, — сказал Паоло. — На похороны. Все ждут. Гвидо сказал: если к закату не придёшь, он придёт. С топором.

— Он всегда с топором.

— Да. — Паоло всхлипнул. И улыбнулся. Маленькой, кривой, мокрой улыбкой. Плакать и улыбаться одновременно — это жизнь.

Я разбудил Клару. Сказал. Она слушала, молча, с лицом, которое было сталью, и под сталью — трещина, и в трещине — не огонь. Вода. Тёмная, глубокая, тихая.

— Идём, — сказала она. Одно слово. Без спора.

— Бьянка?

— С нами. Она семья. Семья хоронит вместе.

Бьянка проснулась. Смотрела. Слушала. Не понимала, но чувствовала. Дети чувствуют лучше взрослых, потому что взрослые думают, а дети знают. Бьянка знала, что кто-то ушёл. Не знала кто. Знала — больно. И встала, и оделась, молча, не спрашивала, потому что спрашивать значит понимать, а понимать значит болеть.

Мы шли. Втроём. Я, Клара, Бьянка. Паоло впереди, босой, быстрый, как собака, которая бежит домой. Два часа. По дороге, через поля, мимо олив, мимо виноградников. Утро серое, прохладное, с туманом, который стелился по земле. Воздух пах осенью, землёй, и чем-то ещё, чему нет названия, но что было запахом конца и начала одновременно.

Деревня встретила молча.

Никто не кричал. Не бежал. Не махал. Люди стояли у забора, у домов, у сарая и молчали. В молчании — тяжесть, полнота, как чаша, которая полна и не переливается.

Могила была под оливой. Старым, кривым, со стволом, серым и морщинистым, как лицо Беатриче. Земля свежая, тёмная, насыпанная, с маленьким крестом из двух веток, перевязанных верёвкой. Гвидо вырыл сам. Тщательно, ровно,

Порно библиотека 3iks.Me