Голос Лады- Читать онлайн

не имела значения. Слишком многое произошло, чтобы ещё разбираться с отдельной болью.

Подо мной шуршала свежая солома. Она пахла сухим летом, пылью и чем-то сладковатым, почти молочным. Смешивалась с антисептиком, кровью, железом. За месяцы этот запах стал для меня фоном, как когда-то фоном были запах детского шампуня, подгоревшей каши по утрам и мужского одеколона в прихожей.

Странно, как быстро человек меняет один дом на другой.

Я смотрела в потолок.

На белой краске над лампой была тонкая трещина — я раньше её не замечала. Трещина шла неровно, как русло пересохшей реки. Я следила за ней глазами и думала о чём-то очень простом, почти пустом:

мне не нужно вставать.

Эта мысль пришла тихо, без торжества, без стыда.

Мне не нужно вставать, идти, что-то делать, кого-то кормить, кому-то отвечать, принимать решения, бояться завтрашнего дня.

Не нужно.

Никто не ждёт.

Никто не спросит, почему в холодильнике пусто.

Почему не оплачена квитанция.

Почему у Машеньки опять температура.

Почему Лёша плачет ночью.

Почему я не улыбаюсь.

Почему я так много пью.

Почему я не могу взять себя в руки.

Никто.

Я вдруг почувствовала, как что-то внутри медленно оседает, как оседает муть в стакане, если перестать его трясти.

Так вот что такое покой, подумала я.

Не счастье.

Счастье — слишком громкое слово.

Покой — это когда от тебя наконец ничего не хотят.

Я закрыла глаза.

Перед внутренним взглядом всплыла кухня. Наша старая кухня. Три часа ночи. Холодильник гудит, как старый трансформатор. На полу бутылка вина. Телефон в руке. Свет от экрана режет глаза. И объявление — чёрные буквы на белом фоне.

«Контракт семь лет. Полное проживание. Высокий доход».

Я тогда думала, что продаю тело.

Как мало я понимала.

Тело — это дешёвое.

Тело привыкает почти ко всему: к боли, к унижению, к вмешательству, к чужим рукам, к животной тяжести внутри себя.

Тело — гибкое. Оно предательски живучее.

Я продала не тело.

Я продала право однажды снова стать той женщиной, которая должна каждое утро вставать и нести свою жизнь на спине.

И, наверное, если быть честной до конца, я продала его с облегчением.

Дверь открылась.

Я услышала шаги Елены ещё до того, как увидела её. У неё был особенный шаг — спокойный, без лишнего звука, как будто она никогда никуда не торопилась, потому что заранее знает исход.

Она села рядом. Не в белом халате — в тёмном свитере. Я почему-то отметила это как важную деталь, хотя не понимала почему.

Мы долго молчали.

Потом она сказала:

— Вы хорошо восстановились.

Я усмехнулась. Или мне показалось, что усмехнулась.

— Это комплимент?

— Констатация.

Снова тишина.

Где-то далеко за стеной низко загудел насос. Потом смолк.

— Лада, — произнесла она.

Я вздрогнула.

От имени.

За много месяцев здесь меня почти никто не называл по имени. «Пациент», «образец», «носитель», иногда просто номер. Имя прозвучало как голос из другой жизни. Слишком человеческий.

— Через три дня формальная часть контракта заканчивается, — сказала Елена. — Руководство готово предложить вам выбор.

Я повернула голову.

— Какой выбор?

— Реабилитация и возвращение к социальной среде. Или постоянное участие в программе.

Я медленно поднялась с соломы. Грудь качнулась, потянула вниз. Из сосков сразу потекло — тихо, привычно, без спроса. Я посмотрела на служащую снизу вверх и почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не от радости. От страха.

— Я не хочу уходить, — сказала я. Голос был хриплым. Я почти забыла, как им пользоваться для чего-то большего, чем стон или просьба о доении. — Пожалуйста. Я хочу остаться.

Елена не удивилась. Таких, наверное, было много.

— Просто остаться — невозможно. Клиника не имеет права держать тебя после окончания контракта. Но есть другой вариант. Аукцион. Частное поместье. Пожизненное содержание: кормление, доения, покрытия. Половина выручки — вашим детям. Единственное условие: операция на голосовых связках. Вы больше не сможете говорить. Только мычать.

— Дайте мне время, — прошептала я. — До вечера.

Она кивнула и ушла.

Я осталась одна.

Долго сидела на соломе, прислонившись спиной к тёплой стене стойла. Прислушивалась к знакомым звукам: далёкому цоканью копыт в коридоре, ритмичному гулу доильного аппарата в соседнем стойле, тихому довольному мычанию той, которую сейчас доили. Всё это было моим миром. Всё это было правильным.

Два. Страх смерти — не физической, а ментальной — сжимал горло ледяными пальцами. Если я соглашусь, я перестану быть. Я убью себя. Ту Ладу, которая ещё помнит, каково это — быть человеком. Я превращусь в бесправную вещь. В грубое животное. Без права голоса, без права выбора, без права даже подумать «нет». Страх боли и унижений стоял перед глазами: бесконечные доения под чужими взглядами, случки на глазах у хозяев, жизнь, где тебя оценивают только по удою и тому, как глубоко ты принимаешь хуй.

Где-то глубоко, в самой женской части меня, ещё теплилась мечта о красоте. Даже сейчас, превратившись в необъятную дойную корову с огромным выменем и распухшей пиздой, я подсознательно цеплялась за мысль: после реабилитации я снова буду прекрасной. Я поправлю нос, как хотела когда-то. Я снова стану женщиной. Эта искра человеческого ещё тлела. Ещё теплилась.

И всё равно я хотела этого. Хотела так сильно, что тело дрожало. Хотела быть коровой — настолько свободной, что у неё даже нет необходимости решать, кому принадлежать. Никакой власти. Никакого выбора. Вдруг это будет плохой, очень жестокий человек? Вдруг меня будут мучить, а не просто использовать? Эта мысль сковывала ужасом — и одновременно разрывала изнутри, превращая страх в липкое, жаркое томление.

Я думала о том, что меня ждёт снаружи.

Квартира. Счета. Утренние сборы в детский сад, когда Лёша ещё сонный, а ты уже опаздываешь. Пустой

Порно библиотека 3iks.Me