Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

на грудь. Лицо её было бледным, но глаза — сухие, жёсткие.

— Ты ревнуешь?

— Нет. — Он помолчал. — Ревнуют те, кто думает, что владеют. Я — нет. Я просто... устал, Изабелла. Устал бежать. Устал делить тебя с призраками. Устал быть тем, кто вытаскивает через окно. — Он посмотрел на меня. Впервые — прямо, без злости, без вызова. — А ты, монах? Что ты думаешь?

— Я думаю, что в чумном городе нет ревности, — ответил я. — Нет собственности. Нет брака. Есть только жизнь и смерть. И то, что между ними.

Гвидо кивнул. Медленно. Как человек, который услышал то, что уже знал, но нуждался в том, чтобы кто-то произнёс это вслух.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. — Повернулся, чтобы уйти. Остановился. — Еда есть? Жрать хочу.

— Наверху. Хлеб, рыба, вино.

Он ушёл. Мы слышали его шаги — тяжёлые, шаркающие — по лестнице, по коридору, по каменным плитам трапезной.

Изабелла выдохнула. Долго.

— Он не убил тебя, — сказала она.

— Не убил.

— Он — хороший. — Пауза. — Лучше, чем я заслуживаю.

— Ты заслуживаешь большего, чем думаешь.

Она посмотрела на меня. Улыбнулась — криво, горько, как человек, который слышит комплимент и не верит, но хочет верить.

— Ты — странный монах, Лука.

— Я больше не монах.

— А кто?

— Не знаю. Писарь. Могильщик. Любовник. Свидетель. — Я посмотрел на Лючию. Она лежала с закрытыми глазами, но губы её шевелились — чуть-чуть, как у спящего. — Мужчина, который не может спасти тех, кого любит.

Лючия открыла глаза. Один глаз — правый — был красным. Кровоизлияние. Чума добралась до сосудов. Левый — чистый, тёмный, живой. Два глаза, два мира: один — умирающий, другой — смотрящий.

— Ты не должен спасать, — сказала она тихо. — Ты должен — быть. Это достаточно.

Я поднялся. Оделся. Поднялся наверх.

Гвидо сидел в трапезной, жевал хлеб, запивая вином. Михаэль сидел напротив — молчаливый, как камень, с чашкой остывшей похлёбки. Между ними — тишина, но не враждебная. Тишина двух мужчин, которые понимают друг друга без слов, потому что оба видели достаточно, чтобы не нуждаться в словах.

— Сядь, — сказал Михаэль.

Я сел. Он налил мне вина. Красного, густого, как кровь. Я выпил залпом.

— Сегодня утром, — сказал Михаэль, — я ходил в город. За водой. Колодец наш почти пуст — источник пересох, или труба лопнула, не знаю. Пришлось идти к Арно[1].

— И?

— Арно полон трупов. Их сбрасывают с мостов. Течение несёт их, как брёвна. — Он помолчал. — Я видел ребёнка. Девочку. Лет шести. Она застряла в камышах у берега. Волосы — рыжие. Распущенные. Как водоросли. — Его голос не дрогнул. Ни на полтона. — Я вытащил её. Похоронил. За стеной. Седьмая яма.

— Зачем? — спросил Гвидо.

— Потому что она заслужила землю. Не воду. Землю. — Михаэль посмотрел на свои руки. Руки, которые копали семь ям. Руки, которые вынимали мёртвую девочку из камышей. — Вода — для живых. Земля — для мёртвых. Это — закон. Даже когда Бог молчит, закон остаётся.

Тишина. Гвидо жевал хлеб. Я пил вино. За окном — крики. Всегда крики. Кто-то вопит, кто-то молит, кто-то проклинает. Город, который умирает вслух.

— В подвале — двое, — сказал Михаэль, не задал вопрос, констатировал факт.

— Да.

— Женщина умирает?

— Да.

— Другая — здорова?

— Пока.

— А этот мужчина?

— Здоров. Порез на руке. Не чума.

Михаэль кивнул. Помолчал. Потом — сказал, глядя мне в глаза:

— Лука. Ты спишь с обеими?

Я не отвёл взгляд.

— Да.

— А Гвидо спит с одной из них?

— Нет, буркнул Гвидо из-за хлеба.

Михаэль не улыбнулся. Но что-то в его лице сдвинулось — на миллиметр, на морщину, на тень.

— Я не осуждаю, — сказал он. — Я уже говорил. Но слушайте: скоро здесь будет не до ебли. Припасы кончаются. Воды — на два дня. Вино — на четыре. Хлеб — на три, если экономить. Город — кладбище. Из монастыря — четверо мертвецов и двое живых. Если вы хотите жить — нужно решать. Сейчас.

— Что решать? — спросил я.

— Уходить. Или оставаться. Если уходить — куда. Если оставаться — как достать еду и воду. — Он встал. Старые кости хрустнули, как сухие ветки. — Я слишком стар, чтобы уходить. Я останусь. Буду копать. Молиться — если смогу. Когда придёт мой черёд — лягу в яму. Но вы — молоды. Все четверо. Вы должны... — Он замолчал. Искал слово. — Вы должны жить. Не для себя. Для тех, кто умер. Кто-то должен помнить.

Я посмотрел на Гвидо. Он — на меня. Два мужчины за столом, с хлебом и вином, в монастыре, который стал склепом. Между нами — женщины, болезнь, секс, смерть. И — странное, непрошеное, невозможное — братство.

— Я останусь, — сказал я. — Пока Лючия...

— Понимаю, — кивнул Михаэль. — Но когда она...

— Я знаю.

— Тогда решишь.

Днём я спустился в город снова. Один. Изабелла хотела пойти со мной — я отказался. Гвидо хотел пойти — я отказал тоже. Один. С корзиной, с уксусной повязкой, с посохом. Как паломник в страну мёртвых.

Рынок на Пьяцца делла Синьория[2] — то, что от него осталось. Три прилавка. Мясник — с красными глазами и кашлем, который не сулил ничего хорошего. Продавал конину. Не спрашивал, откуда конина — может, с поля, где пали лошади; может,

Порно библиотека 3iks.Me