Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

сжатое. Глаза мокрые. Не от слёз. От чего то, чему нет названия. От того, что бывает, когда тело и душа сливаются, и нет границы, и нет греха, и нет Бога, только жизнь, яростная, голодная, отчаянная.

Изабелла повернулась ко мне. Поцеловала мягко, в уголок рта.

— Ты не монах, — сказала она.

— Я знаю.

— Ты не писарь.

— Нет.

— Ты мужчина. Просто мужчина. И этого достаточно.

Внизу, в подвале, Лючия слушала. Я знал. Она лежала в темноте, между жизнью и смертью, и слушала каждый стон, каждый шёпот, каждый вздох. И улыбалась. Одной стороной рта. Той, которая ещё могла улыбаться.

Записывай, Лука. Kyrie eleison. Господи, помилуй. Но не Бога моли, а жизнь. Жизнь, которая течёт сквозь пальцы, как вода, как вино, как семя. Записывай, как две женщины целовались над тобой, как их тела двигались, как их стоны звучали высоким и низким, как два колокола. Записывай, потому что это хроника. Не грех. Не порнография. Хроника того, как люди молятся плотью, когда Бог молчит.

Чума подступала. Но мы молились.

***

ГЛАВА IX

Anno Domini 1348, десятый день от начала хроники.

Ночью Лючия умерла.

Нет. Неправда. Она не умерла. Она ушла. Тихо, как свеча, которую задувают не щелчком, а дыханием, самым лёгким, самым последним. Я лежал рядом с ней, держал за руку, и почувствовал, как пальцы разжались. Как пульс замедлился, как стал реже, тише, как пауза между ударами растянулась, как поле, и на этом поле ничего не росло. И потом — тишина. Не та, что между словами, а та, что после последнего слова.

Левый глаз её был открыт. Чистый. Тёмный. Смотрящий. Я закрыл его ладонью и держал, пока не остыл.

Не плакал. Не молился. Не кричал. Лежал рядом с телом, которое ещё час назад было Лючией, а теперь стало вещью. Вещью, которая пахла лихорадкой, уксусом и чем то сладковатым, что был запах смерти, её настоящий запах, не тот, что в книгах, не тот, что в проповедях. Настоящий. Густой. Тяжёлый.

Утром я отнёс её к Михаэлю. Он выкопал яму. Маленькую, неглубокую, потому что земля была мёрзлой и каменистой. Мы положили её рядом с другими. Брат Томазо. Брат Джованни. Брат Бенедикт. Послушники. Девочка из камышей. И теперь Лючия. Дочь кожевенника. Девка. Шлюха. Женщина. Человек.

Михаэль прочитал «De profundis»[1]. Я не просил. Он не спрашивал. Просто прочитал. Голос его был ровным, как борозда на поле, и слова лились, как вода в сухую землю, и земля принимала их, как принимала тела.

Когда мы засыпали яму, я повернулся и ушёл. В скрипторий. Сел. Взял перо. И не мог писать. Перо висело над пергаментом, как палач над плахой, и капля чернил висела на кончике, и не падала, и не падала, и не падала.

Потом упала. Клякса. Черная, круглая, как бубон. И я начал.

Лючия умерла. Записывай, Лука. Записывай, как она пахла. Как двигалась. Как стонала. Как ела сыр. Как смеялась кашлем. Как сказала: «Сегодня я была жива». Записывай всё. Потому что ты обещал.

Днём все молчали. Гвидо чинил башмак. Изабелла мыла пол. Клара сидела у окна, смотрела на город. Виолетта месила тесто. Михаэль копал. Я писал. Шесть человек в монастыре, который был склепом, и каждый делал то, что мог, чтобы не сойти с ума.

К вечеру Виолетта поставила на стол лепёшки. Горячие, с запахом дыма и отрубей. Мы ели. Молча. Вино лилось, как кровь, красное, густое. Гвидо пил много. Изабелла смотрела на него. Клара смотрела на меня. Виолетта смотрела на всех.

— Сколько мы продержимся? — спросил Гвидо. Голос хриплый от вина.

— Припасы? — спросил Михаэль.

— Всё. Еда. Вода. Время. Жизнь.

— Не знаю, — ответил Михаэль. — Никто не знает. Может, день. Может, месяц. Чума идёт, когда хочет, и уходит, когда хочет. Мы не контролируем.

— Тогда зачем? — Гвидо ударил кулаком по столу. Лепёшки подпрыгнули. — Зачем сидеть здесь, ждать, гнить? Может, уйти? На юг? В Рим? В Неаполь? Там, говорят, чумы нет.

— Слухи, — сказал Михаэль.

— Всё слухи! Всё, что мы слышим - слухи! Лекарство в Венеции - слухи. Чумы нет на юге - слухи. Бог нас наказал - слухи! — Он встал. Шатался. Глаза красные, мокрые. — Я не хочу ждать. Я не хочу гнить. Я хочу...

Он не договорил. Изабелла встала. Подошла к нему. Обняла. Прижала его голову к своей груди. Он замолчал. Стоял, обняв её за талию, лицом в её грудь, и молчал, и плечи его дрожали.

— Я знаю, — сказала Изабелла тихо. — Я знаю.

Клара смотрела на них. Потом повернулась ко мне. В зелёных глазах её была не грусть. Не жалость. Что то другое. Жажда. Тихая, голодная, неутолимая.

— Лука, — сказала она тихо. — Сегодня мы живы. Завтра, может, нет. Давай сегодня будем живы. По настоящему.

Я посмотрел на неё. Потом на Изабеллу и Гвидо, которые стояли, обнявшись, как два дерева, согнутые ветром. Потом на Виолетту, которая сидела в углу, молчаливая, с глазами цвета тёмного мёда, и смотрела на всех нас с тем спокойным, голодным выражением, которое бывает у людей, привыкших наблюдать, как другие живут, пока сами они стоят за дверью.

— Виолетта, — сказала Клара, не оборачиваясь. — Ты тоже.

Виолетта подняла голову. Медленно. Улыбка тронула её губы, полные, тёмные, как спелая слива. Она встала. Молча. Вышла из угла, как кошка выходит из тени.

Гвидо поднял голову от Изабеллиной груди. Посмотрел на Клару, на Виолетту, на

Порно библиотека 3iks.Me