Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

пергаментом на коленях, с пустым взглядом.

— Что? — спросила она.

— Последний.

Она посмотрела на лист. Потом на меня. Потом снова на лист. Молча взяла. Положила на стол. Села рядом.

— Найдём, — сказала она. — В городе. В монастырях. В церквах. Пергамент есть везде, где были монахи. Монахи мертвы. Пергамент остался.

— А если не найдём?

— Тогда будешь писать на стенах. На камнях. На досках. На чём угодно. — Она взяла мою руку. Сжала. — Ты же обещал.

Я обещал. И я буду писать. На чём угодно.

На седьмой день пришли чужаки.

Я услышал их на рассвете. Звук, который стал знакомым за последние недели: шаги, тяжёлые, множественные, хруст гравия на дороге. Не один, не двое. Больше. Я поднялся, вышел во двор. Забор, кривой, дырявый, стоял, как обещание, которое никто не собирался выполнять. За забором, на дороге, двигались тени. Пять. Шесть. Семь. Может, больше.

— Гвидо, — позвал я. Тихо, но он услышал. Он всегда слышал, даже во сне, как солдат, который спит одним ухом.

Он вышел. Топор в руке. Лицо спокойное, серое, как всегда. Никколо за ним, с палкой, заострённой на конце, как копьё. Виолетта в дверях, с топором найденным в доме. Клара и Изабелла за спинами, с ножами.

— Сколько? — спросил Гвидо.

— Семь. Может, восемь.

— Вооружены?

— Не вижу. Может, дубины. Может, ничего.

Они подошли. Забор отделял нас, и через щели я рассмотрел их. Не солдаты. Не бандиты. Беженцы. Мужчины, женщины, дети. Семья. Или то, что от неё осталось. Впереди мужчина, лет пятидесяти, седой, с бородой, в рваной одежде, с мешком на плече. За ним женщина, молодая, с ребёнком на руках. Ребёнок не двигался. Может, спал. Может, нет. За ними ещё пятеро: двое мужчин, молодые, крепкие, две женщины, одна старая, одна молодая, и мальчик, лет десяти, с глазами, которые были старше его лица.

— Стойте, — сказал я. — Кто вы?

Седой остановился. Посмотрел на забор, на нас, на топоры и ножи. Глаза его были усталыми, не испуганными. Глаза человека, который видел достаточно и устал бояться.

— Беженцы, — сказал он. — Из Эмполи[2]. Чума. Идём на юг. Увидели дым от вашего огня. Думали, деревня живая. — Он помолчал. — Не пройдём мимо. Дайте воды. Хлеба, если есть. Ребёнок не ел два дня.

Я посмотрел на ребёнка. На руках у молодой женщины. Маленький, может, года два. Лицо бледное, восковое. Губы серые. Не двигался. Но грудная клетка вздымалась, едва заметно. Живой.

— Впусти, — сказала Виолетта за моей спиной. Голос тихий, ровный.

— Виолетта...

— Впусти. Ребёнок. Если не впустим, он умрёт. И мы будем теми, кто его убил.

Я открыл забор. Кривая калитка, на верёвочной петле, скрипнула, как старая дверь. Они вошли. Семь человек. Восемь, с ребёнком. Плюс наши шестеро. Четырнадцать. Четырнадцать живых в мёртвой деревне, у мёртвого города, под мёртвым небом.

Седого звали Бенедетто. Он был торговцем, продавал сукно на рынке в Эмполи. Чума пришла в город три недели назад. За неделю умерла половина. За вторую — ещё четверть. Он ушёл с женой, сыном, невесткой и внуком. Жена умерла в дороге, на второй день. Лихорадка, бубоны, кровь. Похоронили в придорожной канаве, без молитвы, без гроба, без ничего. Просто закрыли глаза и засыпали землёй. Сын, Анджело, двадцати восьми лет, шёл молча, не оглядываясь и его лицо было таким, каким бывает лицо человека, который закрывается изнутри, как дом, в котором умерли все.

Невестка, Джулия, двадцати трёх лет, несла ребёнка. Франческо, два года. Не ел два дня. Не плакал. Не двигался. Просто лежал на руках, как тряпичная кукла, с открытыми глазами, которые не видели.

Старая женщина, Беатриче, мать Бенедетто, семидесяти лет, шла медленно, опираясь на палку. Она не жаловалась. Она вообще не говорила. Только смотрела и её глаза, выцветшие, голубые, смотрели на всё с тем спокойствием, которое бывает у очень старых людей, которые пережили столько, что смерть стала знакомой, как соседка.

Молодая женщина, Лукреция, двоюродная сестра Анджело, восемнадцати лет, молчаливая, испуганная, с глазами, в которых стояли слёзы, которые не проливались. Мальчик, Паоло, десяти лет, племянник Бенедетто, маленький, худой, с живыми, тёмными глазами, которые смотрели на всё, запоминали, считали. Он будет жить, подумал я. Такие, как он, живут. Не потому что сильные. Потому что наблюдают. Потому что стоят в стороне и смотрят, и пока смотришь, ты не участвуешь, а пока не участвуешь, не умираешь.

Виолетта взяла ребёнка. Не спросив. Просто подошла, забрала из рук Джулии, которая не сопротивлялась и понесла в дом. Через минуту вышла с миской тёплого молока, которое надоили от козы, бродившей по заброшенному огороду. Раньше козы не было. Она появилась вчера утром, из кустов, тощая, с выменем, полным молока, и Виолетта, практичная, как кошка, поймала её, привязала, подоила. Теперь коза была нашей. Мы не знали как ее имя, но все звали её просто Козой, и она не обижалась.

Ребёнок пил. Медленно, с трудом, захлёбываясь. Виолетта держала миску, подносила к губам, вытирала молоко с подбородка. И я видел, как её лицо, тёмно-медовые глаза, менялись. Не мягчели. Напрягались. Как струна, которую натягивают до предела. Она спасала. Опять. Как Гвидо, как Никколо. Она не могла не спасать. Это было её призвание, её молитва, её единственный способ говорить с миром: делать. Не говорить, а просто делать.

— Спасибо, — сказала Джулия. Голос тихий, как шелест бумаги. Она стояла в дверях, смотрела, как Виолетта

Порно библиотека 3iks.Me