Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

пергамент. Даже если останется последний лист. На нём последнее слово.

— Обещаю.

— Клятва?

— Нет. Клятвы для тех, кто верит в будущее. Просто сделаю.

Она улыбнулась. Та же улыбка, тонкая, как трещина. Потом притянула меня к себе. Поцеловала. Не жадно, не отчаянно. Медленно. Как человек, который целует не потому, что хочет, а потому, что должен. Как молитва, только плотью.

Её губы были мягкими, полными, и на вкус как груши, которые мы ели утром, сладкие, перезревшие, с привкусом солнца. Руки мои легли ей на талию, и я почувствовал, как она дрожит. Не от холода. От того, что боялась, и страх, который не мог выйти слезами, выходил дрожью, и я держал её, и дрожь переходила в меня, и я тоже дрожал, и мы стояли, прижавшись друг к другу, два дрожащих тела в тёмном складе, среди муки и орехов, и целовались, как подростки, как любовники, как последние люди на земле.

Её пальцы скользнули по моей шее, по вороту рясы, и я почувствовал её тепло, и её сердцебиение, быстрое, неровное, и её дыхание, горячее, с запахом груш и кислого вина. Мои руки поднялись по её спине, по позвонкам, которые прощупывались сквозь рубаху, как бусы, и легли на затылок, в волосы, каштановые, густые, и я сжал, не больно, но крепко, и она ахнула, и её тело прижалось ко мне, и я почувствовал её, всю, грудь к груди, живот к животу, бёдра к бёдрам.

— Нет, — прошептала она. И отстранилась. — Не сейчас.

Я смотрел на неё. Глаза зелёные, тёмные, с трещиной, сквозь которую просвечивал огонь.

— Почему?

— Потому что сейчас страх. А я не хочу, чтобы ты брал меня из страха. Я хочу, чтобы ты взял меня из жизни. Когда страха не будет. Когда мы будем уверены, что завтра есть. — Она провела пальцем по моей щеке. — Обещай.

— Обещаю.

— Тогда иди. Пиши. Сейчас. Пока страх свежий. Пока слова горят.

Я повиновался. Взял пергамент. Писал. Она сидела рядом, на мешке муки, и смотрела, как перо скрипит, и её лицо было спокойным. Сталь вернулась. Трещина закрылась. Но я знал, что она есть, и она знала, что я знаю, и в этом знании была близость, которая была глубже секса, глубже поцелуя, глубже всего, что мы делали телами.

Вечером Изабелла подошла ко мне у колодца. Лицо её было усталым, но спокойным. Гвидо спал, и впервые за три дня спал без бреда, без стонов, просто спал, и она могла отойти, и она отошла, и стояла у колодца, и смотрела на закат, и закат был красным, как кровь, как вино, как чернила, которыми я пишу.

— Лука, — сказала она.

— Да.

— Ты знаешь, что Гвидо чуть не умер?

— Знаю.

— Знаешь, что я чувствовала, когда держала его голову и он не дышал?

— Нет.

— Ничего. — Она посмотрела на меня. Тёмные глаза, сухие, горящие. — Ничего. Пустота. Как колодец, в котором нет дна. Я держала его голову, и он не дышал, и я думала: вот. Вот как это кончается. Не чумой, не мечом, не огнём. Тихо. Во сне. От пореза на руке. От грязи в ране. От глупости. — Она помолчала. — А потом он дышал. Один вдох. Хриплый, мокрый, но вдох. И я поняла, что пустота ушла. Что я снова полна. Что он это моя полнота, и без него я пустая, как кувшин, из которого вылили воду.

— Ты любишь его.

— Не знаю. Любовь это слово. Слово из книг, из песен трубадуров, из проповедей. Я не знаю, что оно значит. Но я знаю, что без него я пустая. А с ним полная. Этого достаточно?

— Этого достаточно.

Она кивнула. Повернулась. Ушла. В дом, к Гвидо, к соломе, к теплу, к полноте.

Ночью, когда все спали, кроме меня и огня, я писал. О Никколо. О деревне Сан-Джиминьяно, где башни стоят, а людей нет. О Виолетте, которая расчёсывала волосы незнакомца. Об Изабелле, которая сказала «пустота». О Кларе, которая дрожала и целовала меня среди муки и орехов. О Гвидо, который встал и взял топор. О том, как чума разрушает города, но не разрушает потребность людей в людях. Мы стая. Поодиночке мы умираем. Вместе выживаем. Даже если вместе означает шестеро в брошенной деревне, с мукой, гнилыми грушами и кислым вином.

Записывай, Лука. О страхе. О том, как Клара боялась, и как её дрожь перешла в тебя. О том, как Изабелла сказала «пустота», и ты понял, что значит быть полным. О том, как Виолетта нашла того, кого может спасать, и её лицо стало мягким. О том, как Никколо ел коровий навоз и не стыдился, потому что стыд это роскошь сытых. О том, как Гвидо встал и взял топор, и руки его дрожали, но держали. О том, как страх это не слабость, а знак. Знак того, что ещё жив. Мёртвые не боятся. Боятся живые. Записывай свой страх, потому что он доказательство жизни. Как пульс. Как дыхание. Как семя.

Мы в деревне. Шестеро. Лука, Гвидо, Изабелла, Клара, Виолетта, Никколо. Забор кривой, вино кислое, груши гнилые. Но мы живы. И я пишу. И Клара сидит рядом, и смотрит, и её зелёные глаза единственный свет, который мне нужен, помимо свечи.

***

ГЛАВА XVII

Anno Domini 1348, двадцатый день от начала хроники.

Деревня жила.

Не так, как живут города, с шумом, суетой, колоколами, криками торговцев и скрипом

Порно библиотека 3iks.Me