Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

Как ребёнка. Как больного. Как человека.

К вечеру Никколо спал. В углу, на соломе, свернувшись, как собака. Виолетта сидела рядом и расчёсывала его волосы, грязные, спутанные, граблями пальцев, и лицо её было таким, которого я не видел: мягким, открытым, без маски практичности и расчёта. Женщина, которая нашла кого-то, кого может спасать. Не из жалости. Из нужды. Ей нужно было спасать, как мне нужно было писать.

Клара стояла в дверях. Смотрела. Зелёные глаза, холодные, анализирующие. Потом повернулась ко мне.

— Ты его оставляешь? — спросила она. Тихо, чтобы не разбудить.

— Он останется, — ответила Виолетта. Не вопрос. Решение. Она не обернулась. Слышала. — Я была служанкой. Всю жизнь. У Медичи, у других. Я привыкла служить. Но служить это не подчиняться. Служить это выбирать, кому служить. Я выбираю вас. И его.

Клара кивнула. Улыбнулась. Тонко, как трещина на льду. И ушла.

Никколо остался. Шестой. Пятеро живых и один полумёртвый, который стал шестым, как струна, которую добавили в лютню. Не обязательная, но меняющая звук.

Вскоре Гвидо встал. По-настоящему. Вышел во двор, взял топор, пощёлкал по дереву. Руки двигались. Ноги держали. Лицо было серым, но глаза живыми. Лимфоузлы на шее уменьшились. Не исчезли, но уменьшились, и я перестал щупать их каждое утро, и перестал бояться, что они превратятся в бубоны, и перестал просыпаться ночью от мысли, что Гвидо умрёт, и Изабелла останется одна, и мы потеряем ещё одного, и нас станет четверо, потом трое, потом двое, потом один, и этот один будет я, с пером и пергаментом, и буду писать хронику мёртвых для мёртвых.

— Нужен забор, — сказал Гвидо. — Вокруг деревни. Или хотя бы завал на дороге. Если придут, нужно время.

— Кто придёт? — спросил Никколо. Он уже говорил, ел, ходил. Слабый, но живой. Каждый день крепче. Виолетта кормила его, как птица птенца, по часам, по ложке, с тем упорством, которое бывает у женщин, которые спасли и не сдадутся.

— Все, — ответил Гвидо. — Солдаты. Бандиты. Беглецы. Все, кто голоден и зол. Мы здесь, как курица в поле. Видимы. Беззащитны.

— Забор из чего? — спросил я.

— Из всего. Доски, жерди, телеги, камни. Что найдём.

Мы строили. Три дня. Гвидо, я, Никколо. Женщины носили камни, воду, еду. Гвидо работал медленно, с перерывами, отдыхая каждые полчаса, и я видел, как он злится на своё тело, на свою слабость, на руки, которые раньше махали топором, как дирижёр палочкой, а теперь дрожали после десяти ударов. Но он работал. Сапожник, который чинил башмаки, строил забор, потому что строить было единственным, что оставалось, когда чума отняла всё остальное.

Забор получился кривым, некрасивым, с дырами, через которые пролезла бы собака. Но он был. Линия. Граница. Мы здесь, мир там. Иллюзия безопасности, которая была единственной реальной безопасностью.

Никколо работал рядом со мной. Молча, упорно, не жалуясь. Руки его, крестьянские, привыкшие к плугу и серпу, были сильными, несмотря на голод, и он носил камни, как муравей, один за другим, и складывал в ряд, и я видел, как его лицо менялось с каждым днём. Серость уходила. Глаза становились меньше, потому что лицо наполнялось. Он ел, спал, работал, и жизнь возвращалась в него, как вода в высохший колодец.

— Лука, — сказал он мне на второй день стройки. — Ты монах?

— Был.

— Почему бросил?

— Не бросил. Скорее... монастырь бросил меня. Или Бог бросил монастырь. Не знаю. — Я помолчал. — А ты веришь?

— В Бога?

— Да.

— Верил. — Он положил камень. Тяжёлый, круглый, известняк. — Когда жена умирала, молился. Когда дети, молился. Когда последний умер, малыш, три месяца, я держал его и молился. — Голос ровный, без дрожи. Отсушенный, как трава в августе. — Он не ответил. Ни разу. Ни на одну молитву. — Пауза. — Может, Он занят. Может, Его нет. Может, Он есть, но Ему всё равно. — Он посмотрел на меня. Глаза, большие, тёмные, с тем знанием, которое бывает у людей, видевших слишком много. — А ты?

— Я пишу, — ответил я. — Вместо молитвы.

— Помогает?

— Нет. Но слова остаются. Молитвы нет.

Он кивнул. Поднял камень. Пошёл к забору. И я знал, что мы договорились, не договорившись, поняли друг друга без объяснений. Два человека, которые перестали верить в Бога, но не перестали верить в камни, в заборы, в руки, которые носят и строят.

На второй день строительства Клара подошла ко мне. Молча. Взяла за руку. Повела в третий дом, в склад, где пахло мукой и орехами. Закрыла дверь. Прижалась спиной к стене. Посмотрела на меня.

— Лука.

— Да.

— Я боюсь.

Я смотрел на неё. Клара. Дочь Медичи. Женщина со стальным умом и гибким телом, которая лгала епископским офицерам, как дышала, которая знала тайные ходы и открывала замки шпилькой. Боялась.

— Чего?

— Всего. Чумы. Солдат. Завтра. Послезавтра. Гвидо, который чуть не умер. Никколо, который пришёл из ада. Виолетту, которая молча несёт на себе всех нас. Изабеллу, которая не спит нормально уже неделю. — Голос её дрогнул. Впервые. Трещина в стали. — Но больше всего боюсь, что ты перестанешь писать.

— Почему?

— Потому что пергамент это единственное, что переживёт нас. Не забор. Не золото. Не тела. Слова. — Она подняла руку, коснулась моего лица. Пальцы прохладные, тонкие, с мозолями. — Обещай мне. Что будешь писать. Пока можешь держать перо. Пока есть чернила. Пока есть

Порно библиотека 3iks.Me