Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

Войди. Сейчас. Не медленно. Не нежно. Как мужчина. Как живой.

Я вошёл. Одним толчком, до конца. Она ахнула, выгнулась и её ногти впились мне в спину, в те шрамы, которые оставили Изабелла и Лючия, и боль была сладкой, как вино, и я двигался, жёстко, быстро, не думая о нежности, потому что нежность была для другого времени, для другого мира, а сейчас был только этот: трава, роса, тела, дыхание, стон.

Её бёдра обвили мои, крепко, как плющ, и она двигалась навстречу, встречая каждый толчок, и каждый толчок был ударом по чуме, по смерти, по молчанию Господа. Её глаза были открыты, зелёные, тёмные, и в них я видел отражение звёзд, и себя, и её, и нас, и мир, который рушился, и мир, который мы строили, здесь, на траве, в темноте, плотью.

— Да, — стонала она. — Да, Лука, да, так, так, не останавливайся, не смей, не смей...

Я не останавливался. Мои руки мяли её грудь, щипали соски, и она стонала, и её голос был музыкой, лучше любой лютни, лучше любого органа, лучше любого хора. Мой рот нашёл её шею, её плечо, её ухо, и я дышал в неё, и она дышала в меня, и наше дыхание было одним, и наши тела были одним, и мир был одним, и в этом единстве не было ни чумы, ни смерти, ни молчания. Только жизнь. Жаркая, яростная, отчаянная.

Она кончила первой. Тело её выгнулось, как лук и мышцы сжались, и она закричала, громко, в ночь, в звёзды, в небо, и крик её был вызовом, не мольбой. Вызовом смерти, которая стояла за забором, за деревней, за городом, за миром. «Вот, — говорил её крик. — Вот я. Живая. Горячая. Кончающая. И ты не можешь меня остановить».

Я кончил следом. Изливаясь в неё, глубоко, с рычанием, с её именем на губах, и она сжала меня, обняла, прижала, и мы лежали, мокрые, тёплые, дрожащие, на траве, под звёздами, и мир был тихим, и сверчки пели, и где-то далеко, за холмом, выла собака, и всё это было реальным, и всё это было жизнью, и я не хотел другого. Только это. Только это.

— Теперь, — прошептала она, — теперь у меня нет страха. Потому что ты здесь. Внутри. Снаружи. Везде. — Она повернула голову. Посмотрела на меня. Зелёные глаза, в которых не было холода. Только тепло. Тёмное, глубокое, как колодец, на дне которого не вода, а огонь. — Пиши. Завтра. Но сейчас — лежи. Молчи. Дыши.

Я лежал. Молчал. Дышал. И мир дышал со мной.

Записывай, Лука. О ночи на траве. О росе на её коже. О звёздах, которые смотрели. О крике, который был вызовом. О том, как тела молятся, когда уста молчат. О том, как любовь это не слово, а движение, не чувство, а акт, не мысль, а плоть. Записывай, потому что утром это станет сном, а к вечеру воспоминанием, а через неделю призраком, а через месяц ничем. Если не записать.

Нас четырнадцать. Шесть своих, восемь чужих. Чужие стали своими, потому что в чумном мире все, кто жив, свои. Бенедетто, торговец сукном, который потерял жену. Анджело, его сын, который закрылся изнутри. Джулия, невестка, ребёнок на руках. Франческо, два года, который не плакал. Беатриче, семьдесят лет, которая перестала молиться. Лукреция, восемнадцать, со слезами в глазах. Паоло, десять, который видел ад во сне. И Коза, которая давала молоко и не знала о чуме.

Четырнадцать живых. В мёртвом мире. Под мёртвым небом. Но живых.

Чума подступала. Но мы были. И я писал. На последнем листе. Который не последний, потому что Клара сказала: найдём. И Клара не лжёт.

Клара не лжёт.

***

ГЛАВА XVIII

Anno Domini 1348, двадцать третий день от начала хроники.

Пергамент кончился.

Я писал на последнем листе три дня, экономя слова, как нищий экономит медяки. Писал мелко, тесно, сжимая строки, уменьшая поля, превращая страницу в клетку, в которую заталкивал слова, как птиц в тесную клетку. Но вчера, вечером, лист закончился. Последнее слово, последняя точка, последняя капля чернил. Пусто. Перо скользнуло по пергаменту и не оставило следа, как ноготь по камню.

Я сидел за столом в третьем доме, с пустым пером в руке, и смотрел на пустой стол, и пустота была такой, что в ней можно было утонуть. Не та пустота, о которой говорила Изабелла, не та, что бывает, когда теряешь человека. Другая. Пустота без слова. Пустота без возможности сказать. Язык, который отрезали. Рука, которую связали. Голос, который задушили.

Клара нашла меня. Утром. Сидящим в той же позе, с пером в руке, с глазами, которые смотрели и не видели.

— Лука.

— Кончилось.

Она посмотрела на стол. На пергаменты, исписанные, плотные, чёрные от чернил. На пустой стол. На перо в моей руке.

— Идём, — сказала она.

— Куда?

— В город. За пергаментом. Ты обещал.

— Город — чума.

— Город — пергамент. — Она взяла меня за руку. Подняла. Как Виолетта подняла Никколо. Как мать поднимает ребёнка. — Собирайся.

Мы собирались два часа. Гвидо протестовал.

— Не ходите, — сказал он. Лицо твёрдое, руки скрещены. Он стоял у забора, как страж, как хозяин, как человек, который взял на себя ответственность за четырнадцать жизней и не собирался терять две из-за пергамента. — Флоренция — могила. Кто войдёт, тот не выйдет.

— Выйдем, — сказала Клара.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я Медичи. Я знаю город,

Порно библиотека 3iks.Me