Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

телег. Деревня жила, как живёт сердце: тихо, ритмично, неутомимо. Утром просыпались, разводили огонь, грели воду, ели. Днём работали: чинили забор, копали огород, носили воду, собирали груши, давили виноград. Вечером сидели у огня, ели, пили кислого вина, молчали или говорили, и слова были простыми, как хлеб, и нужными, как воздух. Никто не молился. Никто не крестился. Никто не упоминал Бога, кроме как ругательством, и даже ругательства были вялыми, без огня, потому что ругаться нужно с энтузиазмом, а энтузиазм остался во Флоренции, среди трупов и дыма.

Нас было шестеро. Лука, Гвидо, Изабелла, Клара, Виолетта, Никколо. Шесть душ, шесть тел, шесть дыханий, которые звучали в тишине деревни, как музыка, которую никто не писал, но которая была прекрасна, потому что была жива.

Гвидо креп. Каждый день он работал дольше, поднимал тяжести, уставал меньше. Лимфоузлы на шее уменьшились до размера бобов, мягкие, подвижные, не болезненные. Порез на руке заживал, чисто, без гноя, с розовым рубцом, который Гвидо рассматривал каждый вечер, хмурясь, как будто рубец был доказательством чего-то важного. Может, так и было. Может, рубец был доказательством того, что он выжил. Что чума не взяла его. Что жизнь, упрямая, дерзкая, как сорняк в трещине, проросла сквозь болезнь и сказала: нет, не сегодня.

Изабелла не отходила от него. Работала рядом, ела рядом, спала рядом. Я видел, как она смотрела на него, когда он не видел: долго, не отрываясь, с тем выражением, которое бывает у людей, которые чуть не потеряли и теперь боятся моргнуть, потому что в момент моргания всё может исчезнуть. Она не говорила о любви. Она говорила о заборе, о воде, о грушах, о муке. Но в каждом слове, в каждом жесте, в каждой чашке воды, которую она подавала ему, было то, чему она не могла дать имени. И не нужно было. Имена — роскошь. Жесты — реальность.

Никколо стал своим. Не сразу. Первые дни он был тихим, как мышь, двигался по краю, не вмешиваясь, не предлагая, не споря. Ел, что давали, работал и делал что приказывали, спал, где указывали. Глаза его, большие, тёмные, смотрели на всех нас с тем выражением, которое бывает у собак, которых побили и которые не знают, протянут ли руку или ударят. Он ждал удара. Ждал, что его прогонят, потому что привык, что мир прогоняет, что мир бьёт, что мир не даёт ничего просто так.

Но удар не приходил. Вместо удара — лепёшка. Вместо тычка — кивок. Вместо «уходи» — «садись». И он садился, и ел, и работал, и медленно, по крупице, по зёрнышку, как птица, которая клюёт крошки, начал доверять. Я видел, как изменилось его лицо. Не быстро. Днями. Серость уходила, как туман на солнце, и под ней проступал человек. Молодой, сильный, с скулами, которые проступили, когда щёки наполнились, и с руками, которые помнили плуг и серп, и с улыбкой, которая появилась на третий день, робкая, кривая, как первая зелень после зимы.

Виолетта была рядом с ним. Не навязчиво, не откровенно. Просто рядом. Она давала ему еду первой, наливала вина последней, клала солому рядом с собой, не спрашивая. Она делала это с тем спокойным, молчаливым упорством, которое было её сутью, и Никколо принимал, не спрашивая, потому что привык принимать, и не умел отказывать. Но я видел, как он смотрел на неё, когда она не видела. На её руки, которые месили тесто, на её косу, которая лежала на плече, как чёрная змея, на её бёдра, которые качались, когда она ходила, тяжёлые, сильные, как маятник. Он смотрел, как голодный смотрит на хлеб, и не прикасался, потому что не верил, что хлеб можно взять.

Клара жила в моей тени. Не слабо, не подчинённо. Она жила рядом, как тень живёт рядом с телом: иногда впереди, иногда сзади, но всегда рядом. Она читала мои записи, каждый вечер, и комментировала, и её комментарии были точными, как уколы скальпеля: «Здесь лишнее слово», «Здесь мало», «Здесь ты врёшь, потому что боишься правды», «Здесь ты пишешь красиво, но не честно». Она была моим редактором, моим прокурором, моим зеркалом. И моей женщиной, хотя мы не касались друг друга с того дня в складе, среди муки и орехов. Она пообещала: когда страха не будет. Страх был. Поэтому мы не касались. Но напряжение между нами было таким, что воздух вибрировал, как струна, и другие чувствовали, и молчали, и не вмешивались, потому что знали: это не их дело.

Я писал. Каждый день, каждый вечер, каждую ночь. Пергамент кончался, и я писал на обороте старых свитков, на полях трактата об ангелах, на чистых местах между строками блаженного Августина. Чернила кончались, и Виолетта делала новые: сажа, железные опилки, вино, желчь[1]. Густые, чёрные, с запахом железа и кислоты. Они въедались в пергамент, как чума в тело, и не стирались, не выцветали, не сдавались. Как слова, которые они несли.

На пятый день в деревне я закончил пергамент. Последний лист. Чистый, девственный, желтоватый, как кожа младенца. Я держал его в руках и смотрел, и руки дрожали, и я думал: вот он, предел. Последняя страница. После неё — тишина. Забвение. Как Лючия, как Джованни, как Томазо, как все, кто умер без записей, без слов, без следа. Я держал последний лист и боялся писать, потому что боялся закончить.

Клара нашла меня в углу третьего дома, с

Порно библиотека 3iks.Me