Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

за лестницей, в углу, где штукатурка обсыпалась и кирпич был голым, лежало то, от чего я остановился.

Крыса. Мёртвая. Толстая, серая, с раздутым брюхом, лежала на боку, с лапками, поджатыми, как у спящей. Не одна. Три. Четыре. Семь. Семь крыс, мёртвых, разбросанных по углу, как мусор. И среди них — другие. Жуки. Мухи. Мёртвые. Все. Тишина.

— Они сдохли, — сказал я. — Крысы сдохли.

— От чумы?

— Может быть. Или от яда. От тела. От чего-то. — Я смотрел на мёртвых крыс и думал о том, как говорил Михаэль: «Даже крысы не выдерживают». Крысы, которые жрали трупы, сдохли. Может, от чумы, которая была в плоти. Может, от яда, который накопился в гниющем мясе. Может, от чего-то другого, чего мы не знали, не понимали, не могли объяснить. Но они сдохли. Все. И тело женщины лежало нетронутое — нет, тронутое, обглоданное, но недоеденное, — потому что крысы, которые начали, сдохли, не закончив.

Клара стояла, смотрела. Лицо бледное, как пергамент. Глаза зелёные, тёмные, с трещиной, в которой был не огонь, а что-то другое. Отвращение? Нет. Понимание. Она понимала. Она видела.

— Лука, — сказала она. Голос тихий, ровный. — Посмотри. На стену.

Я посмотрел. На стене, над телом, на штукатурке, которая облупилась и осыпалась, были царапины. Не случайные. Не от ногтей. Буквы. Выцарапанные чем-то острым, гвоздём, может, или ножом, кривые, неровные, дрожащие, как рука, которая писала их, дрожала от лихорадки, от голода, от страха.

LATIN

Я прочитал. Латынь. Плохая, с ошибками, как у человека, который учился, но не выучил.

«MORTE. FILIA. SOLA. DIO PERCHE»

Смерть. Дочь. Одна. Бог, за что.

— Дочь, — прошептала Клара. — У неё была дочь.

Я посмотрел на тело. На скелет с сухожилиями, с оскаленным черепом, с пустыми глазницами. Женщина, которая умирала у лестницы и царапала стену, потому что не могла говорить, не могла кричать, не могла позвать на помощь. Царапала: «Смерть. Дочь. Одна. Бог, за что». И умирала. И крысы приходили. И сдыхали. И тишина.

— Где? — спросила Клара. — Где дочь?

Я не хотел искать. Не хотел подниматься. Не хотел видеть ещё одно тело, ещё один скелет, ещё одного мёртвого ребёнка, которого крысы обглодали, как мать. Но Клара уже шла. По лестнице, мимо тела, переступая через мёртвых крыс, вверх, в темноту.

— Клара, стой.

— Нет.

Она поднялась. Я за ней. Лестница скрипела, и каждая ступенька была как слово в приговоре. На втором этаже — комната. Дверь открыта. Внутри — кровать, колыбель, тряпки. Тишина. Тьма. Запах, но слабее, старее, суше.

Клара вошла. Я за ней. Свет из-за ставней, полосами. Кровать — пустая. Простыни — серые, с жёлтыми пятнами, но пустые. Колыбель — пустая. Тряпки на полу, разбросанные, как после спешки, как после паники.

Пусто.

— Нет, — сказала Клара. — Нет. Она написала «дочь». Дочь была. Где?

Я смотрел. На пустую колыбель. На пустую кровать. На комнату, в которой была жизнь и не стало. И думал. Женщина умирала у лестницы, и царапала: «дочь, одна». Дочь была наверху. В колыбели, может. Или в кровати. Женщина не могла подняться. Не могла принести воды, еды. Не могла помочь. Лежала у лестницы и слушала. Слушала, как наверху, в колыбели, ребёнок плачет. Потом — затихает. Потом — тишина. И женщина царапала стену, и крысы приходили, и сдыхали, и тишина была полной.

— Она умерла, — сказал я. — Дочь. Голодом. Жаждой. Одна. Наверху. Мать слышала. Не могла помочь. Это было... — Я считал. По состоянию тела. По мёртвым крысам. По сухости запаха. — Недели назад. Может, месяц. Давно. Давно.

Клара стояла, смотрела на пустую колыбель. Лицо её было таким, какого я не видел. Не сталь. Не огонь. Не трещина. Пустота. Та самая, о которой говорила Изабелла. Пустота человека, который нашёл то, что искал, и то, что нашёл, было хуже, чем ничего.

— Идём, — сказал я.

— Подожди. — Клара подошла к колыбели. Наклонилась. Достала что-то. Маленькое. Тряпичное. Кукла. Самодельная, из лоскутов, с нитяными волосами, с глазами-пятнами. Кукла, которую делала мать для дочери. Или дочь для себя. Клара держала её, и руки её не дрожали, и лицо не дрожало, и ничего не дрожало, потому что она была Кларой, и Клара не дрожала. Но я видел, как её пальцы сжали куклу, крепко, до белых костяшек, и я знал, что внутри неё всё дрожит, всё, что она прятала под сталью, всё, что держала за огнём, всё, что было не Медичи, а просто женщиной, двадцати лет, которая стояла в комнате, где умер ребёнок.

— Идём, — повторил я.

Она кивнула. Положила куклу в корзину. Аккуратно, как кладут младенца. Повернулась. Спустилась. Мимо тела, мимо крыс, мимо царапин на стене. Не смотрела. Не останавливалась. Вышла.

На улицу. В свет. В воздух, который был тяжёлым, грязным, но воздухом, не запахом гниения.

Клара стояла, закрыла глаза, дышала. Глубоко, ровно, как человек, который вынырнул.

— Лука, — сказала она.

— Да.

— Запиши.

— Что?

— Всё. Женщину. Крыс. Царапины на стене. Пустую колыбель. Куклу. — Она открыла глаза. Зелёные, тёмные, мокрые. Не слёзы. Влага, которая стояла и не проливалась, как вода в чаше, которая полна, но не переливается. — Запиши, что она написала «Бог, за что». И Бог не ответил. И крысы пришли. И сдохли. И всё. — Пауза. — Запиши, что мы не нашли дочь. Может, она умерла и тело забрали. Может, её забрали

Порно библиотека 3iks.Me