Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

слабый, как свеча на ветру. Но свет.

Огород рос.

Никколо ходил по грядкам каждое утро, как мать ходит по детям: проверял, трогал, считал. Бобы поднялись, зелёные, сильные, с листьями, которые блестели от росы. Репа — круглая, белая, наполовину в земле, наполовину наружу, как яйца, которые кто-то закопал и забыл. Лук — тонкий, зелёный, колючий, с запахом, от которого слезились глаза. Чеснок — прямой, как солдат, с головками, которые наливались, тяжелели, готовы были к уборке.

— Через неделю урожай, — сказал Никколо. Голос тихий, ровный, но я слышал в нём гордость. Крестьянская гордость, тихая, без хвастовства. Я вырастил. Земля дала. Жизнь продолжается.

Анджело работал рядом. Молча, как всегда, но — рядом. Он копал, полол, носил воду. Руки его, которые раньше были пустыми, теперь были заняты, и занятость — это лекарство, лучшее, чем любое зелье аптекаря. Пустые руки — пустой ум. Занятые руки — полный ум. Анджело наполнялся. Медленно, как колодец, в который сочится вода по капле. Но наполнялся.

Виолетта наблюдала. Не навязчиво. Издалека. Тёмно-медовые глаза следили за Анджело, как солнце следует за полем: не вмешиваясь, не торопя, просто освещая. И Анджело чувствовал свет. Я видел по тому, как он поворачивался, когда Виолетта проходила мимо, по тому, как его глаза, тёмные, колодезные, находили её и задерживались, на секунду, на две, и в этой задержке было больше, чем в любом слове.

Однажды вечером, когда все сидели у огня и ужинали, Анджело встал. Все замерли. Он не вставал после ужина никогда. Ложился, спал, вставал утром, работал. Но сегодня — встал. Подошёл к Виолетте. Сел рядом. Молча. Взял её руку. Виолетта не вздрогнула. Не посмотрела. Просто повернула ладонь, переплела пальцы. И они сидели, молча, держась за руки, и огонь горел, и тени плясали, и никто не сказал ни слова, потому что слово было лишним, как крест на могиле безымянного солдата: всем и так понятно.

Бенедетто посмотрел на сына. На его руку, в руке Виолетты. Лицо Бенедетто дрогнуло. Трещина. Маленькая, как волосок. Но трещина, через которую шёл свет. Он отвернулся. Вытер глаза. Кашлянул. Сказал:

— Завтра на рынок. В Поджибонси. Нужно продать лишнее зерно. Купить ткани. Одежда изнашивается.

Никто не ответил. Но все слышали. И все поняли: Бенедетто, торговец, который потерял жену и почти потерял сына, сказал «завтра». Завтра. Будущее. Жизнь.

Лукреция сидела у окна. Как всегда. Смотрела на закат. Как всегда. Но сегодня — по-другому. Сегодня она не смотрела внутрь, в пустоту. Она смотрела наружу. На небо, красное, как кровь, как вино, как чернила. На поля, золотые от уходящего солнца. На дорогу, которая вела куда-то. Может, в Сиену. Может, во Флоренцию. Может, в никуда. Но — куда-то. И в её глазах, которые тридцать дней были пустыми, как чаша без воды, появилась капля. Одна. Маленькая. Вопрос. Желание. Жизнь.

Паоло подошёл к ней. Маленький, десять лет, с живыми, тёмными глазами. Сел рядом. Молча. Как Анджело с Виолеттой. Просто — рядом. И Лукреция опустила руку, машинально, как мать, и погладила его по голове, и Паоло закрыл глаза, и они сидели, и закат горел, и двое — женщина, которая потеряла всё, и мальчик, который видел ад, — сидели у окна и смотрели на дорогу, которая вела куда-то.

Я записывал. Всё. Каждое движение, каждый жест, каждое молчание. Потому что молчание — это тоже слово. Может, самое важное. Потому что слова лгут, а молчание — нет. Молчание — это правда, которую нельзя сказать, потому что правда слишком велика для слов, как небо слишком велико для окна.

Старая Беатриче не спала. Впервые за много дней. Сидела у огня, с прямой спиной, с руками на коленях, и глаза её, выцветшие, голубые, были открыты и смотрели. Не на огонь. На нас. На всех. На пятнадцать человек, которые сидели в комнате, ели, молчали, держались за руки, смотрели на закат. Она смотрела, и на её лице, морщинистом, как пергамент, была улыбка. Не кривая, не горькая. Тихая. Как утро. Как роса. Как начало.

— Беатриче, — сказал я. — Не спите?

— Нет, — ответила она. Голос тихий, как шёлох бумаги. — Не сплю. Смотрю.

— На что?

— На вас. На всех. — Она помолчала. — Знаешь, Лука, что я вижу?

— Что?

— Семью. — Слово было простым, как хлеб. Как вода. Как воздух. — Не по крови. По выбору. Семью, которую вы построили. Из грязи и соломы, из каш и вин, из страха и смеха, из секса и слов. — Она посмотрела на меня. Голубые глаза, выцветшие, но видящие. — Это — чудо. Не то, что в церквах. Не то, что в книгах. Настоящее. Чудо, которое люди делают сами, без Бога. Потому что Бог молчит, а люди — нет. Люди строят. Люди любят. Люди живут. И это — чудо. Единственное, что есть.

Я не ответил. Не мог. Горло сжатое. Глаза мокрые. Не от слёз. От чего-то, чему нет названия. От того, что бывает, когда семидесятилетняя женщина, которая пережила чуму, потерю, голод, говорит тебе слово «семья», и слово это — не абстракция, не понятие, а живая, дышащая, тёплая вещь, которую можно потрогать, как руку, как плечо, как огонь.

— Запиши, — сказала Беатриче. — Запиши: я, Беатриче, семьдесят лет, вижу семью. И счастлива. Впервые за семьдесят лет. Потому что впервые — не одна.

Я записал. Здесь. Сейчас. Беатриче. Семьдесят лет. Не одна.

Порно библиотека 3iks.Me