Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

Как человек, который знает, что объятие — это всё, что есть, и держит его, как последний кусок хлеба.

— Возвращайся, — сказал он. Голос тихий, но твёрдый. Голос, который не дрожал, потому что он научился не дрожать, в мире, где дрожать — значит умирать. — Возвращайся, Лука. Я вырежу тебе ещё человечка. С книгой. Не с пером. С книгой.

— С книгой, — повторил я. Горло сжатое. Глаза мокрые. — Договорились.

Бенедетто подошёл. Пожал руку. Крепко, как торговец, который заключает сделку.

— Если что — приходи. Мы здесь. Ферма. Виноградник. Куры. — Усмешка. — Сукно, кстати, тоже. Нашёл в одной мёртвой деревне. Рулон. Хороший. Флорентийский. — Он подмигнул. — Торговец не умирает. Торговец — перекрашивается.

Никколо кивнул. Молча. Как крестьянин, который прощается с полем, которое вспахал. Коротко. Без слов. Но — кивок. И в кивке — всё: спасибо, удачи, возвращайся, земля будет, жизнь будет.

Анджело стоял. Молчал. Как всегда. Но — стоял. Не в углу. Не один. Рядом с Виолеттой. И когда я посмотрел на него, он поднял руку. Медленно. Как будто рука весила пуд. И — помахал. Один раз. Коротко. Первый жест за шесть недель, который не был работой, не был едой, не был хваткой за Виолеттину руку в темноте. Жест. Человека. Который помахал на прощание. И в этом взмахе было больше, чем в тысяче слов, потому что Анджело не говорил, и каждый жест его был —вулканом, который прорвался сквозь камень, и каждый жест был — жизнь, громкая, яростная, невыносимая.

Джулия вышла. С Франческо на руках. Ребёнок, два года, с зубом, как жемчужина, смотрел на меня глазами, большими, тёмными, как у матери. Не понимал. Не помнил. Но — смотрел.

— Скажи ему, — сказала Джулия. — Что-нибудь. Чтобы он запомнил.

Я посмотрел на Франческо. Маленький, тёплый, с лицом, которое было круглым, полным, живым. Не тем лицом, которое было три недели назад — серым, мокрым, кричащим. Живым.

— Франческо, — сказал я. — Ты — жизнь. Ты — «может быть». Ты — зуб, который растёт из десна мёртвого мира. Ты — крик, который не прекращается. Ты — «ма», первое слово, которое красивее всех псалмов. Запомни. Когда вырастешь — запомни. Если не запомнишь — я запишу. И ты прочитаешь. И узнаешь.

Он улыбнулся. Беззубой улыбкой, в которой блестел зуб. И протянул руку. К моему лицу. Как тогда, в последний вечер. Маленькие, тёплые пальцы, которые коснулись моей щеки, и прикосновение было — жизнь.

Старая Беатриче не вышла. Спала. Или не спала, но не вышла. Я зашёл. В первый дом, в угол, где она лежала. Открыла глаза. Выцветшие, голубые, как небо в августе.

— Уходишь?

— Ухожу.

— Хорошо. — Она закрыла глаза. Потом — открыла. — Лука.

— Да.

— Спасибо.

— За что?

— За слова. За хронику. За то, что записал: я, Беатриче, семьдесят лет, не одна. — Пауза. — Я умираю.

— Что?

— Я умираю, Лука. Не чума. Старость. Сердце. Чувствую. Каждый день — тише. Каждый вдох — короче. — Она говорила спокойно, как о погоде. Как о урожае. Как о факте, который не требует эмоций, потому что эмоции — роскошь, а факты — реальность. — Не говори им. Пока. Дай — дожить. День, два. Может, неделю. Я — Беатриче. Я переживу. Может быть. — Улыбка. Тихая, как утро. — «Может быть». Запиши.

— Запишу.

— Иди. — Она закрыла глаза. — Иди, Лука. И возвращайся. Пока я — здесь. Пока — «может быть».

Я вышел. Горло сжатое. Грудь — тяжёлая. Беатриче умирала. Тихо, спокойно, как свеча, которая догорает. Не чума. Старость. Жизнь, которая кончается, потому что кончается. Естественно. Правильно. Как осень кончается зимой. Как день кончается ночью. Не страшно. Но — больно. Потому что Беатриче — была. Семьдесят лет. И скоро — не будет. И слово «не будет» — страшнее чумы, потому что чума — случайность, а «не будет» — закон.

Клара ждала у калитки. С мешком, с плащом, с куклой Лючией за пазухой. Брат Франческо рядом, с посохом, с тощей сумкой, в которой были молитвенник и кусок хлеба. Два человека, которые шли со мной. Трио. Трое. Как в начале: Лука, Клара, и третий — тогда Виолетта, теперь Франческо. Трио, которое шло в город мёртвых, чтобы сделать его городом живых. Может быть.

Я обернулся. Последний раз. Деревня, тонущая в тумане. Забор, кривой, двойной, дырявый, но стоящий. Дома, три, с дымом из труб. Сарай, с курами, которые кудахтали на рассвете. Коза, привязанная к колышку, жевала траву, безразличная, как Бог. Огород, с грядками, зелёными, растущими. Виноградник, с лозами, которые Никколо подрезал, с тем упорством, которое бывает у крестьян, не знающих, что значит «сдаться». И люди. Тени в тумане, у забора, у дверей, у калитки. Живые.

Я поднял руку. Помахал. Один раз. Коротко. Как Анджело. И повернулся. И пошёл. Не оглядываясь. Потому что оглянуться — значит остановиться, а остановиться — значит умереть, а я обещал. Писать. Жить. Возвращаться.

Дорога вела на север. По тропе, через поля, мимо виноградников, мимо олив. Туман рассеивался. Солнце пробилось, бледное, осеннее, но солнце. Мир был — жив. Поля, пустые, заросшие, но живые. Оливы, с плодами, чёрными, маслянистыми, которые можно было рвать и есть, и они вкусные как жизнь, горьковатой, маслянистой, густой. Дорога — пустая, без телег, без путников, без трупов. Чистая. Вымытая дождём, вытоптанная ногами, которые больше не

Порно библиотека 3iks.Me