Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

на льду. — Медичи не боятся. Медичи — делают.

Она ушла. В платье, которое нашла в сундуке, — не служанки, нет. Шёлковом, старом, потёртом, но шёлковом. Платье дочери Медичи, которая вернулась в свой город, чтобы забрать то, что её. Не золото. Не дом. Город. Жизнь.

Бьянка проснулась. Села. Смотрела на меня. Тёмные глаза, большие, с тем знанием, которое не должно быть в глазах ребёнка.

— Брат Лука.

— Да.

— Вы — не монах больше?

— Нет.

— А кто?

— Писарь. Человек. Мужчина. — Пауза. — Отец. Может быть. Если позволишь.

Она смотрела. Долго. И я видел, как в её глазах шевельнулось то, что было тенью надежды, и тень стала — тенью тени, и тень тени стала — тенью, и тень стала — светом. Маленьким, слабым, как свеча на ветру. Но — светом.

— Позволю, — сказала она. Тихо. Как выдох. Как молитва. — Позволю.

Слово упало, как семя в землю. И я чувствовал, как оно ложится, тяжёлое, тёплое, живое, и как земля принимает, и как семя — спит, и как — может быть — весной — прорастёт.

Днём мы вышли. В город. Бьянка — за руку. Я — с посохом. Два человека, один большой, один маленький, на улицах Флоренции, которые были — живыми. Мы шли, и Бьянка смотрела, и я видел, как менялось её лицо. Не быстро. По крупице. Как меняется небо на рассвете: сначала — серое, потом — серое с розовым, потом — розовое, потом — золотое. Бьянка — золотела. Медленно, по крупице, по лицу, по глазам, по губам, которые дрогнули и — улыбнулись. Маленькой, робкой, кривой улыбкой, как первая зелень после зимы.

— Люди, — сказала она. — Живые.

— Живые.

— Много?

— Нет. Но — достаточно.

— Достаточно — это сколько?

— Достаточно — это чтобы ты не была одна.

Она не ответила. Но руку сжала. Крепче. И мы шли, и город жил вокруг нас, и собака бежала рядом, виляя хвостом, и женщина у колодца кивнула, и продавец овощей махнул рукой, и ребёнок, мальчик, лет пяти, подошёл и спросил: «У тебя есть монетка?» — и Бьянка посмотрела на него, и на его лицо, грязное, худое, и на его глаза, большие, голодные, и повернулась ко мне, и в её глазах — не жалость. Узнавание. Она видела себя. Голодную, грязную, одинокую. И она — узнала.

— Подожди, — сказала она. И побежала. К продавцу овощей. И вернулась. С яблоком. Красным, твёрдым, блестящим. И протянула мальчику. — На.

Мальчик взял. Кивнул. Убежал. С яблоком. И Бьянка стояла, и смотрела ему вслед, и на лице её было — то, чего я не видел раньше. Не улыбка. Не слёзы. Что-то другое. Тихое, глубокое, как вода на дне колодца. Даяние. Она — дала. Впервые за шесть недель — не получала, а — давала. И в этом даянии — была жизнь. Не та, которая берёт, а та, которая отдаёт. И отдающее — живее берущего. Потому что берущий — наполняется, а отдающий — переливается. И переливающееся — не вмещается. И не вмещающееся — ищет выход. И выход — яблоко. Красное, твёрдое, блестящее. В руках голодного мальчика.

— Ты — хорошая, — сказал я.

— Нет, — ответила она. — Я — Бьянка. — Пауза. — Запишите, брат Лука.

— Не брат. Лука.

— Запишите, Лука. Что я — дала. Яблоко. Мальчику. — Она помолчала. — Это — больше, чем мне давали. Потому что — отдала сама. Не потому что попросили. Потому что — захотела.

— Запишу.

И записал. Здесь. Сейчас. Бьянка. Дала. Яблоко. Мальчику. Сама.

Вечером Клара вернулась. С людьми.

Не с толпой. С пятью. Двое рабочих, крепких, молодых, из Ольтрарно, которые искали работу и нашли — у Медичи. Садовник, старый, с лицом, как кора дерева, который знал виноградники и огороды и который согласился за еду и крышу. Повар, женщина, сорока лет, толстая, с руками, как тесто, и с голосом, как колокол, которая сварила обед на десять человек, и обед был — суп, густой, с мясом, с овощами, с запахом, от которого слюнки текли. И — плотник, мужчина, молчаливый, с молотком и пилой, который осмотрел палаццо и сказал: «Строение — крепкое. Нужно — крышу, ставни, двери. Месяц работы. Сделаю».

Пятеро. Плюс мы трое. Плюс Бьянка. Девятеро. В палаццо Медичи, которое было — пустым, и стало — полным. Не так, как было. Не так, как до чумы. Но — полным. Живыми. Людьми, которые пришли, потому что — позвали, и остались, потому что — захотели.

— Начинаем, — сказала Клара. Голос стальной. Не той стали, что была раньше, — холодной, колючей. Другой. Тёплой. Сталь, которая была — оружием, стала — плугом. — Не забор. Дом. Не ров. Сад. Не топор. Молоток. Не выживание. Жизнь.

Я сидел и писал. За столом Лоренцо, при свече, с пергаментом. Писал.

О Бьянке, которая пришла ночью и дала яблоко мальчику. О брате Франческо, который привёл её и сказал: «Она шла сама». О епископе, который сказал: «Пусть пишет». О Кларе, которая ушла в шёлковом платье и вернулась с пятью людьми. О рабочих, садовнике, поваре, плотнике. О супе, который вкусен как жизнь. О палаццо, которое было пустым и стало полным. О городе, который проснулся и в котором стучали молотки, и дети бежали, и женщины кричали из окон, и Марко бежал на обед.

О Михаэле, который умер с лопатой и который

Порно библиотека 3iks.Me