Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

— мой дом. Теперь — твой.

Бьянка смотрела на неё. Долго. Оценивала. Как женщина оценивает женщину, не как мужчина: не тело, не красоту. Силу. Тепло. Опасность. Безопасность. Клара прошла проверку, или нет, но Бьянка кивнула. Один раз. Коротко. И Клара встала, и взяла её за плечо, и повела внутрь, к огню, к теплу, к жизни.

Брат Франческо стоял у двери. С фонарём. С лицом, на котором было — усталость и что-то другое. Удовлетворение. Не гордость. Сделал. Привёл. Соединил.

— Откуда ты её взял? — спросил я.

— В Санта-Мария-Новелла. Доложил епископу. О монастыре Святого Августина. О Михаэле. Епископ слушал. Молчал. Потом — спросил: «Сколько выживших?» Я ответил: «Мало». Он — кивнул. — Брат Франческо помолчал. — Потом — пошёл к сёстрам. Бьянка сидела в трапезной. Одна. Все остальные — спали. Она сидела и смотрела на свечу. Не молилась. Не ела. Смотрела. — Пауза. — Я сказал: «Брат Лука вернулся. Во Флоренцию. В палаццо Медичи». Она — встала. Без слова. Встала и пошла. — Он посмотрел на меня. — Я не вёл её. Она — шла. Сама. К тебе.

— Зачем?

— Не знаю. Может — потому что ты — единственный, кто держал её за руку, когда мир рушился. Может — потому что ты — единственный, кто обещал. Может — потому что ты — единственный, кто — вернулся. — Он перекрестился. — Все остальные — не вернулись. Отцы, матери, братья, сёстры. Никто не вернулся. Ты — вернулся. И она — пришла.

Я смотрел на Бьянку, которая сидела у огня, и Клара рядом, и Клара расчёсывала её волосы, как Виолетта расчёсывала волосы Никколо, и Бьянка сидела, неподвижная, и глаза её были закрыты, и может быть впервые за шесть недель — расслабилась. Не уснула. Расслабилась. Тело, которое было натянуто, как струна, отпустило, и струна зазвучала, тихо, низко, и звук был — жизнь.

— Брат Франческо, — сказал я. — Епископ. Что решил? О монастыре?

— Монастырь — передаётся епархии. Брат Ансельмо, сиенец, остаётся настоятелем. Двое новичков, которые пришли, — остаются. Монастырь будет жить. Маленький, бедный, но — живой. — Пауза. — Епископ спросил о тебе. «Брат Лука?» Я сказал: «Жив. Здоров. Пишет». Епископ — помолчал. Потом — сказал: «Пусть пишет. Может, его слова — полезнее наших молитв». — Брат Франческо усмехнулся. — Епископ. Сказал. Что слова писаря — полезнее молитв. — Он покачал головой. — Мир перевернулся.

— Мир не перевернулся, — ответил я. — Мир — упал. И поднимается. И когда поднимается — переворачивается. И то, что было сверху, — снизу. И то, что было снизу, — сверху. Мы — снизу. Писари, служанки, сапожники, крестьяне. Снизу. И теперь — сверху. Потому что верхи — мертвы. А низы — живы. — Я помолчал. — Запиши это. Если сможешь.

— Я — не писарь.

— Ты — монах. Монахи — тоже пишут. Напиши. Епископу. Пусть знает.

Он кивнул. Ушёл. В ночь. К Санта-Мария-Новелла. Докладывать. Молиться. Быть. Брат Франческо, который не знал, монах он или нет, и который — может быть — был единственным настоящим монахом во Флоренции, потому что сомневался, а сомнение — основа веры, и вера без сомнения — не вера, а привычка.

Утром город разбудил меня.

Не тишина. Звук. Звуки, которых я не слышал шесть недель. Стук молотка — плотник, на крыше, чинил стропила. Скрип телеги — по мостовой, тяжёлой, медленной, с зерном, с мукой. Голос — женский, из окна, кричал: «Марко! Марко! Обед!» И Марко — откликался, снизу, с улицы, и голос был детским, звонким, и Марко бежал, и его шаги, быстрые, лёгкие, стучали по камню, как дождь. Жизнь. Город — жил.

Я стоял у окна. Смотрел. Виа Ларга, пустая шесть недель назад, была — не полной, нет. Не такой, как до чумы. Но — живой. Люди. Десяток, может, два. Идут, стоят, сидят, разговаривают, торгуют, носят, строят. Медленно, осторожно, как люди, которые выздоравливают после долгой болезни и ещё не верят, что болезнь ушла. Но — живут.

Клара спала. С Бьянкой. Две фигуры на соломе, большая и маленькая, и Бьянка прижалась к Кларе, как котёнок, и Клара обнимала её, и кукла Лючия лежала рядом, и три тела — два живых, один тряпичный — спали, и сон был — тёплым, и тишина — полной.

Я не будил. Сел. Писал. О Бьянке. О её приходе. О руке, маленькой, холодной, которую она дала. О Кларе, которая встала на колени, чтобы быть на одном уровне с ребёнком. О брате Франческо, который привёл её, и который сказал: «Она шла сама. К тебе». О епископе, который сказал: «Пусть пишет». О городе, который проснулся, и в котором стучали молотки, и скрипели телеги, и дети бежали по мостовым, и женщины кричали из окон: «Марко! Обед!» — и Марко бежал, и жизнь была — обычной, простой, будничной, и в этой будничности было больше чуда, чем во всех мощах святых.

Днём Клара проснулась. Встала. Посмотрела на меня, на пергамент, на Бьянку, которая спала.

— Пишешь, — спросила она.

— Пишу.

— О чём?

— О городе. О Бьянке. О тебе. Обо всем.

— Хорошо. — Она подошла. Поцеловала. В щёку. Сухо, коротко, как сестра. Но — поцеловала. — Я — ухожу. В город. Нужно. Люди. Торговцы. Рабочие. Нужно — открывать. Чинить. Жить.

— Одна?

— Одна. Медичи. — Она усмехнулась. Тонко, как трещина

Порно библиотека 3iks.Me