Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

чумой. Писал.

Записывай, Лука. О лодке на Арно, чёрной, как дёготь. О женщине с бубоном на коленях, на мостовой, которая рыдала над собой. О Гвидо, который горел и не сгорел. О Кларе, которая знала, что офицер лгал, потому что выросла среди лжецов. О Виолетте, которая гребла молча, с топором за поясом. Об Изабелле, которая держала голову Гвидо на коленях и шептала: «Я здесь». О себе, который грёб и писал, грёб и писал, потому что это единственное, что умеет. Грести и писать. Жить и записывать.

Чума подступала. Епископ подступал. Но мы ушли. По реке. В ночь. В деревню, где нет трупов, нет дыма, нет молчания Господа. Есть огонь. Есть крыша. Есть мы. Живые.

Пока живые.

[1] Лимфангит — воспаление лимфатических сосудов, вызванное бактериальной инфекцией. Проявляется красной полосой, идущей от раны к ближайшим лимфоузлам. В средневековых условиях при отсутствии лечения мог привести к сепсису и смерти.

[2] Ворота Сан-Фредиано — западные ворота флорентийских городских стен. В районе Сан-Фредиано, за стенами, в 1348 году действительно располагались стихийные лагеря беженцев и больных чумой.

[3] Сан-Миниато-аль-Монте — базилика и возвышенность к югу от Флоренции, за городскими стенами. В XIV веке район вокруг Сан-Миниато был сельским, с редкими фермами и виноградниками.

[4] Кампанила Джотто — колокольня флорентийского собора, спроектированная Джотто в 1334 году. К 1348 году была построена лишь частично. Тем не менее, даже незавершённая, она была одним из самых высоких сооружений Флоренции.

[5] Виа деи Кальцайоли — центральная улица Флоренции, соединяющая собор Санта-Мария-дель-Фьоре с Пьяцца делла Синьория. Название происходит от слова calzolaio — сапожник, так как на этой улице традиционно селились ремесленники обувного цеха.

Продолжение следует.

Дорогой читатель,

Ты дошёл до пятнадцатой главы. Половина пути. Пятнадцать глав чумы, плоти, крови, чернил и молитв, которые никто не слышит. Пятнадцать глав брата Луки, который пишет, потому что обещал умирающей женщине, и потому что перо — единственное оружие, которое не тупится.

Прежде чем я продолжу, мне нужно твоё слово. Не клятва, не обет. Просто — слово.

Мне важно знать:

Тяжесть текста: Хроника написана плотно, без послаблений. Чума, смерть, секс, убийства, философия, латинские фразы, потоки сознания. Не слишком ли тяжело? Или этот вес — то, что держит тебя на странице? Читаешь без отрыва или приходится переводить дыхание?

Эротика: Пока в хронике есть:первая ночь с Лючией в подвале, ночь втроём с Лючией и Изабеллой, литургия плоти с Кларой и Изабеллой в скриптории, групповая ночь с Гвидо и всеми женщинами, и отдельные сцены с Кларой на полу среди пергаментов. Достаточно? Мало? Хочешь больше, интенсивнее, откровеннее? Или, наоборот, пора дать сюжету дышать без секса?

Сноски: Исторические пояснения, референсы, контекст — помогают? Или выбивают из ритма? Читать их или пропускать? Может, стоит убрать в конец повести, чтобы не ломать страницу?

Сюжет и персонажи: Кого хочешь видеть больше? Клара с её стальным умом и гибким телом? Виолетта, молчаливая и опасная? Изабелла, которая забирает свободу назад? Гвидо, который чинит башмаки и убивает топором? Брат Михаэль, оставшийся один на холме с лопатой? Или кто-то новый, кого ещё нет на этих страницах?

Дальше: Впереди пятнадцать глав. Город за спиной, деревня впереди. Чума не знает границ. Епископ не знает пощады. Что хочешь увидеть? Спасение? Погибель? Новых людей? Новую плоть? Новую смерть? Новые слова?

Напиши. Одно слово, одно предложение, целый монолог — любой ответ. Я читаю всё. Я пишу для тебя так же, как брат Лука пишет для тех, кто найдёт его пергамент в развалинах монастыря.

«Чернила на пергаменте — это разговор с тем, кого не знаешь. Но кто-то должен начать. Я начал».

— Брат Лука, не-монах, не-писарь. Просто мужчина с пером.

Ожидаю твоего слова. После — продолжу.

***

ГЛАВА XVI

Anno Domini 1348, семнадцатый день от начала хроники.

Гвидо выздоравливал.

Медленно, как выздоравливают те, кого чума отметила, но не забрала. Три дня он лежал у огня, метаясь между сном и явью, и пот лился с него, как дождь с крыши, и Изабелла меняла тряпки, и Виолетта варила бульон, и я промывал рану уксусом дважды в день, и красная полоса отступала, сантиметр за сантиметром, как враг, который уходит, но оглядывается. На четвёртый день он сел. На пятый встал. На шестой вышел во двор и блевал, потому что ноги не держали, а мир кружился, как мельничное колесо.

— Слабый, — сказал он. Не жалобно. Констатируя. Как сапожник, который оценивает износ подошвы.

— Ты чуть не умер, — ответила Изабелла. — Слабость это роскошь. Будь благодарен.

— Благодарен кому?

— Мне. Я три дня не спала, держала твою голову, чтобы ты не захлебнулся собственной блевотиной.

Он посмотрел на неё. Долго. Потом кивнул. Один раз. И сел обратно, на солому, и закрыл глаза, и я видел, как его губы шевельнулись, беззвучно, и я знал, что он говорит «спасибо», но не может произнести вслух, потому что мужчины не говорят таких слов, особенно сапожники, особенно в чумном городе, особенно после того, как их вытащили с того света женскими руками.

Изабелла не отошла от него. Сидела рядом, на полу, прижавшись плечом к его колену, и лицо её было таким, какого я не видел раньше. Не страх. Не облегчение. Тишина. Тишина человека, который знает, что такое потерять, и ждёт, не дыша, боясь спугнуть выздоровление, как спугивают птицу на подоконнике. Её рука лежала на его бедре, неподвижная, и я видел, как пальцы её подрагивали, едва заметно, как струна, которую тронули и отпустили.

Виолетта наблюдала из дверей.

Порно библиотека 3iks.Me