Секс во время чумы (Полная версия)- Читать онлайн

между нами и миром стояла стена воды, которая не пускала ни туда, ни сюда.

Гвидо чинил башмак. Тот же, вечный, неразлучный, как друг, который не уходит. Сучковатая игла, дратва, воск. Руки двигались уверенно, точно, и звук — скрип, скрип, скрип — был ритмом, метрономом, сердцем деревни, которое билось, пока всё остальное молчало.

Изабелла сидела рядом, молола зерно на ручной мельнице, которую Никколо нашёл во втором доме. Два камня, вращающихся друг против друга, и между ними — зёрна, превращающиеся в муку, грубую, с отрубями, но муку. Изабелла крутила ручку, и мышцы на её предплечьях напрягались, и пот блестел на коже, и она была красивой, как бывают красивы женщины, которые работают: не нежной красотой куклы, а грубой, земной, как красота лошади, которая тянет плуг.

Никколо и Бенедетто играли в кости. Не на деньги, не на еду. На слова. Проигравший рассказывал историю. Бенедетто проиграл три раза из пяти и рассказал о Эмполи, о рынке, о сукне, которое он продавал, о жене, которая умерла в канаве, о сыне Анджело, который молчал. Никколо проиграл дважды и рассказал о Сан-Джиминьяно, о башнях, о полях, о жене, которая звали Беатриче, как старую женщину, и о детях, двоих, мальчике и девочке, которые умерли в один день, утром и вечером, как будто договорились.

Анджело, сын Бенедетто, сидел в углу. Молчал. Всегда молчал. С тех пор как пришёл, не сказал и десяти слов. Ел, когда давали. Работал, когда приказывали. Спал, когда наступала ночь. Но не говорил. Глаза его, тёмные, пустые, как колодцы, в которых нет воды, смотрели на всё и не видели ничего. Он был там, с нами, и не там, где-то ещё, в месте, из которого не возвращаются. Я видел это. Я знал это. Я был там, после Лючии, после Михаэля, после монастыря. Место, где тишина громче крика, а пустота тяжелее камня.

Лукреция, восемнадцатилетняя, сидела у окна и смотрела на дождь. Она не работала, не говорила, не играла. Смотрела. Капли стекали по стеклу, и она следила за ними, глазами, как ребёнок, который следит за мухой. Но она не была ребёнком. Она была женщиной, которая потеряла всё, и теперь сидела у окна и смотрела на дождь, потому что дождь был единственным, что двигалось, что жило, что имело направление.

Паоло, десять лет, сидел у огня с Франческо, ребёнком Джулии, и они играли. Тихо, молча, с тряпками и деревяшками, которые Никколо вырезал. Паоло был хорош с ребёнком. Терпелив, нежен, внимателен. Он держал Франческо на коленях, и ребёнок смеялся, и смех был единственным звуком, который не был скрипом иглы, скрипом мельницы, стуком дождя. Смех ребёнка. Жизнь.

Старая Беатриче спала. Всегда спала. Она была древней, как холм, и сон был её стихией, её убежищем, её молитвой. Во сне она дышала ровно, тихо, и её лицо, морщинистое, как пергамент, было спокойным. Она спала, и сон был её способом жить. Может, она была мудрей всех нас.

Джулия, мать Франческо, помогала Виолетте на кухне. Они готовили — суп из ячменя, с грушами и орехами, густой, сладковатый, горячий. Виолетта командовала, Джулия подчиняла, и между ними было молчаливое согласие, как между двумя женщинами, которые знают, что еда — это жизнь, и жизнь — это еда, и всё остальное — лишнее.

Клара сидела рядом со мной. В третьем доме, за столом, на котором я писал. Она читала. Не мою хронику. Трактат об ангелах, который подобрала в монастыре. Читала и улыбалась, тонко, как трещина на льду.

— Сколько ангелов помещается на острие иглы? — спросила она, не отрываясь от текста.

— Не знаю. Семь?

— Двенадцать. Согласно Фоме Аквинскому[1]. Двенадцать. Не одиннадцать, не тринадцать. Двенадцать. — Она подняла глаза. Зелёные, с огнём на дне. — Представь. Человек провёл годы, думая об этом. Годы. Пока вокруг умирали люди. Пока голод, война, болезнь. Он сидел в келье и считал ангелов на игле. — Она закрыла трактат. Положила на стол. — Мы не лучше. Мы сидим в деревне и считаем зёрна ячменя. А вокруг умирает мир.

— Мы — не монахи-схоласты. Мы — люди.

— Люди тоже считают. Зёрна, дукаты, дни, трупы. — Она помолчала. — Ты считаешь слова.

— Да. Потому что слова — это единственное, что не кончается. Зёрна кончаются. Дукаты кончаются. Дни кончаются. Слова — нет.

— Глупый монах.

— Бывший монах.

— Бывший глупый монах. — Она улыбнулась. Встала. Потянулась. Рубаха задралась, обнажив полоску живота, белую, плоскую, с линией волосков, которая вела вниз, как тропа. Я смотрел. Она знала, что я смотрю. Не одёрнула. Повернулась. Вышла.

Я писал. О дожде. О Бенедетто, который проиграл в кости и рассказал о жене. Об Анджело, который молчал. О Лукреции, которая смотрела на капли. О Паоло, который держал Франческо на коленях. О старой Беатриче, которая спала. О Виолетте и Джулии, которые варили суп. О Кларе, которая считала ангелов на игле и выходила, обнажив полоску живота. О Гвидо, который чинил башмак. О скрипе иглы, который был сердцем деревни.

Записывай, Лука. О дожде, который запер нас, как чума. О людях, которые сидят и ждут. О том, как ждут — кто с иглой, кто с костями, кто с трактатом об ангелах, кто с окном и каплями. О том, как ожидание — это тоже жизнь. Может, единственная, которая осталась.

На четвёртый день дождь кончился.

Утром. Внезапно, как начался. Небо раскрылось, как ладонь, и солнце хлынуло,

Порно библиотека 3iks.Me